Со временем я научился лучше отключать это, словно щёлкая выключателем. Потребовалось много практики, но правда всегда была рядом, и я не всегда мог её игнорировать. Попытки притворяться в обратном неизменно губили любой шанс на то, что продлится нечто настоящее.
Трудно построить что-то подлинное, когда чувствуешь, что другой человек предлагает максимум поверхностные эмоции. В то время я убеждал себя, что этого достаточно, что я могу брать то, что мне нужно, отдавать взамен самый минимум и уходить без последствий. Но даже это было ложью, оставившей свой скрытый след напряжения, нараставший со временем так, как я полностью осознал лишь после отъезда с Окинавы.
Именно поэтому я выбрал такую жизнь — жизнь в одиночестве и контроле. Существование, построенное на цели, а не на привязанностях. Я помогал где мог, брал на себя то, что другие не могли вынести, и взамен держал дистанцию. Так было попросту проще.
Так почему же Кара с такой лёгкостью пробивалась сквозь эту защиту?
Я прикоснулся к ней однажды — дважды, если считать сегодняшний день, — и всё уже ощущалось иначе. Она ощущалась иначе, и я не мог отрицать, что отчасти поэтому сейчас сидел здесь, глядя на утёс и готовясь переждать грядущий шторм на случай, если мои опасения насчёт снесённого ветром коттеджа подтвердятся и мне придётся вмешаться и помочь. Потому что у неё были тайны, в этом я был уверен, — тайны, которых мне никогда не раскрыть, если её унесёт ветром или раздавит крышей, которая, я был убеждён, на самом деле не была залатана так, как она утверждала.
Да, именно поэтому я был здесь. В рамках моего добровольного непрекращающегося расследования, и вовсе не из-за постоянного беспокойства, глодавшего меня и требовавшего убедиться, что она переживёт шторм. Нет, дело было в моей маниакальной потребности оказаться правым. И я был уверен, что прав, потому что знал: она что-то скрывает. Что я вообще буду делать с этой информацией, когда докопаюсь до неё, я понятия не имел, но это не останавливало желание вытащить всё наружу.
Шторм начинался медленно: сперва лишь редкие разрозненные капли, едва уловимая перемена ветра, и всё это время я оставался на месте, сидя на песке и наблюдая, как темнеет вода под затянутым небом.
Я откинул голову назад, позволяя дождю бить в лицо, и ненадолго прикрыл глаза, пока этот шум не превратился во что-то почти успокаивающее. На секунду буря показалась вполне сносной — из тех штормов, что больше пугают, чем приносят реальных бед. Возможно, я переоценил её масштаб и торчал здесь впустую.
Это был бы далеко не первый раз, когда так называемый «шторм века» оборачивался всего лишь порывом ветра и парой разрозненных брызг. У бухты была привычка драматизировать свои предупреждения, так что, возможно, это был просто очередной такой случай.
Надо мной силуэт утёса оставался неподвижным: её коттедж всё так же примостился на своём месте — тёмный на фоне меняющегося неба, но в остальном целый.
Может, с ней всё будет в порядке.
Может, она оказалась способнее, чем я думал. Вполне возможно, что ей удалось сделать больше ремонта, чем я предполагал, или сам коттедж был не в столь плачевном состоянии, как я изначально решил. В ней чувствовалось упрямство, нежелание сдаваться, даже когда так было бы проще, а подобная решимость имеет свойство компенсировать нехватку опыта.
Эта мысль едва успела оформиться, как небо раскололось надвое. Молния распорола горизонт зазубренной ослепительной полосой, озарив всю бухту чистым белым светом, и следом тут же грянул раскат грома, от которого задрожал воздух. И вот так запросто тихий, ровный дождь, которым я наслаждался, превратился в сплошную стену ливня, а ветер швырял капли во все стороны.
Мой взгляд метнулся вверх, впиваясь в утёс: смутные очертания её коттеджа теперь едва проглядывали сквозь разбушевавшуюся бурю. Оттуда, где я стоял, он всё ещё казался стоящим прямо, но расстояние умело скрадывало разрушения, а то, с какой яростью ветер бил в эту сторону утёса в данный момент…
Моя челюсть сжалась, потому что я понимал: существовала вполне реальная вероятность того, что следующий порыв ветра сорвёт всю конструкцию прямо со скалы вместе с ней внутри. Возможно, её уже прижало чем-то обвалившимся — чем-то, чего я не мог разглядеть снизу. Или, может, с ней всё в полном порядке: спит себе, ничего не подозревая, используя этот шум как персональный АСМР.
Или же она спит потому, что потеряла сознание, недооценив, насколько опасно было это место.
Тревога в костях лишь нарастала, но я твердил себе оставаться на месте. Это было не моё дело, и если она решила взвалить ремонт на себя, то и последствия этого решения принадлежали ей и только ей. Я предложил помощь, она отказалась, а значит, моя ответственность на этом заканчивалась.
И всё же что-то во мне отказывалось успокоиться. Под рёбрами давила тихая настойчивость, щупальца за спиной едва заметно шевелились, словно тоже её чувствовали — всё тот же инстинкт, который изначально привёл меня сюда.
Я резко выдохнул. Ладно. Я поднимусь, проверю, убежусь, что дом конструктивно цел и всё ещё стоит, а затем уйду. Вот и всё. Ничего больше.
Ноги без колебаний нашли тропу, быстро ступая по скользкому камню, а затем ещё быстрее, когда начался подъём. От восхождения ныли мышцы, дождь промочил одежду насквозь, ветер с каждым шагом с силой толкал назад, но я не замедлялся.
К тому времени как я добрался до вершины утёса, я уже промок до нитки, мышцы ныли от борьбы за равновесие, пока ветер угрожал сбить меня с ног. Вот это было бы зрелище: проделать весь этот путь, чтобы «спасти» её, только для того, чтобы скатиться с утёса кубарем и шмякнуться прямо на задницу.
Вся эта ситуация и подъём на холм граничили с абсурдом, и всё же я добрался.
Когда я подошёл ближе, тихое чувство облегчения разлилось в груди. Коттедж всё ещё стоял, пусть и едва-едва. Хотя я был уверен, что он наверняка выглядел так же ещё до того, как нагрянул шторм. Строение накренилось совершенно небезопасным образом, дерево потемнело и разбухло от влаги, а окна яростно дребезжали в рамах от ударов ветра.
И всё же, несмотря на всё это, он выглядел вполне пригодным для жизни, пусть и с натяжкой, но достаточно целым, так что в паре шагов от двери я замедлился, решая, что делать дальше. Выглядит нормально, а значит, моя работа здесь окончена, и пора спускаться обратно с утёса, стараясь не разбить себе башку, поскользнувшись на обратном пути.
Именно так мне и следовало поступить. Похлопать себя по плечу за доброе дело неравнодушного гражданина и оставить её разбираться с любыми последствиями её упрямого желания делать всё самой и наивной покупки такой недвижимости. Так что да, я ухожу — незачем торчать здесь под аккомпанемент ветра и дождя, пока она спокойно отсиживается внутри.
Я развернулся, чтобы уйти, готовый снова выйти на тропу, пока не услышал это. Резкий, испуганный вздох. Нет, не вздох — вскрик, приглушённый стенами. И мои планы мгновенно изменились. Я без колебаний толкнул дверь, с облегчением почувствовав, что она поддалась без сопротивления.
Не заперто.
Разумеется, не заперто. Она даже с этим не смогла справиться нормально — если только сама дверь не была сломана, что, с учётом всего остального, было вполне вероятно. Во всяком случае, это лишь укрепило моё оправдание для столь спонтанного проникновения со взломом, хотя часть со «взломом» была явно проделана задолго до моего появления.
Мой взгляд скользнул по комнате, охватив всё разом.
Состояние жилья оказалось хуже, чем я предполагал. Вода уже начала просачиваться в нескольких местах, пол блестел неровными скользкими лужами, стены покрылись тёмными разводами там, где дождь пробил себе путь внутрь. Окна были залатаны неровными кусками картона — блядского картона, — который содрогался от каждого порыва ветра, уже промокнув насквозь и угрожая в любой момент превратиться в бесполезную кашу. Шкафчики висели под кривыми углами из-за того, что выглядело как дерьмовый ремонт, другие едва держались на петлях, и всё было покрыто тонким слоем пыли и грязи, говорившим о запустении задолго до того, как её нога вообще ступила на этот порог.
