— Благодарю, ничего не нужно, — отозвался Лоран, и слуга растворился, не скрипнув ни единой половицей.

Со двора тем временем долетало фырканье и голос кучера, тот с рассвета обихаживал четверку и вполголоса переругивался с местными конюхами, которым карета с решеткой на заднем окне не нравилась самим фактом своего существования, портила, надо понимать, вид благородного двора.

— А ну не напирай, зараза, — глухо доносилось сквозь ставню. — Овса ему… Сперва заслужи!

Ребята еще с вечера получили команду быть готовыми, и по всем прикидкам совсем скоро ворота представительства должны выпустить их в сторону Порога.

По подоконнику простучали когти, на стол шлепнулся плотный конверт, и серая гостья, не задерживаясь больше ни на миг, ушла обратно в небо. В прошлые прилеты она хотя бы сидела и поглядывала, не перепадет ли угощение, а тут даже не обернулась, и по этой мелочи Лоран понял о содержимом больше, чем хотел бы. Ответа не ждут.

Как письмо успело обернуться туда и обратно за остаток ночи, он старался не гадать, у посыльных птиц свои дороги. А может, отвечали ему вовсе не из столицы, и об этом гадать хотелось еще меньше.

Такую белую бумагу, да еще и с золотыми нитями по кромке Лоран видел разве что в министерских приемных, в лавках она не лежит, ее возят под заказ. Печать он узнал раньше, чем поднес ее к глазам, и не какой-нибудь малый знак управляющего, а полный родовой оттиск. Писал, судя по всему, сам глава рода Вильмар. Лоран поймал себя на том, что держит послание обеими руками и что пальцы заметно подрагивают, и на всякий случай положил его на стол.

Вскрывал он его бережнее, чем чужой тайник. Внутри оказался единственный лист, исписанный аккуратным писарским почерком, и с первых строк повеяло такой вежливостью, что заломило зубы.

Глава рода выражал господину Лорану признательность за рвение в делах короны и не сомневался в его дальнейшем благоразумии. Далее, между прочим и почти мимоходом, сообщалось, что господин министр дознания распорядился принять поступившие с севера дела к личному рассмотрению, для чего в Северан уже направлен поверенный гонец с надлежащими полномочиями, прибытие его ожидается через два дня, и до этого срока карете со всеми сопровождающими лицами не следует покидать город, дабы не разминуться с распоряжениями.

Заканчивалось все пожеланием крепкого здоровья и успехов по службе, а служба, позволил себе заметить глава рода, у столь усердного молодого человека обещает быть долгой.

Лоран прошелся по листу дважды, чтобы не пропустить ни единой скрытой детали, но всё вроде как на виду. Резких слов там не было вовсе, одни любезности, и просьба оформлена так, что больше походит на прямой приказ. И ведь тут даже спорить не с кем, министр распорядился, гонец уже выехал, а решения такого веса принимаются в слишком высоких кабинетах. Собственно, и письмо это даже не давление, его просто ставят в известность, персонально. Между строк, впрочем, читалось и еще кое-что, а именно кто в столице кого вызывает к себе среди ночи и кто к кому приезжает сам.

Он отложил письмо и обвел кабинет заново, кресла с высокими спинками, ковер, в котором нога тонет по щиколотку, и над всем этим герб. Молот на нем повернут бойком вниз, и раньше Лоран не задумывался, почему, а теперь вот задумался.

Хорошо Коршевану, думалось под далекое фырканье со двора, ему бояться некого и нечего. Учитель свое пожил, выслужил всё, что хотел, и может позволить себе роскошь говорить как есть, там, где не просят. Загадка одна, как человек с такой любовью к правде вообще дослужился до особого дознавателя, видимо, раньше с этим было проще.

Да и по годам ему давно пора перебраться из полей в министерство, в высокие кабинеты с мягкими приемными, подписывать чужие отчеты и рассказывать молодым, как раньше умели работать, а он вместо этого носится по глуши и ночует в хлевах. И ведь, что самое страшное, получает от такой жизни удовольствие.

Потом Лоран усадил себя обратно в кресло и разложил положение по папкам, на манер Коршевана. Он никого не предает, это раз. Дела оформлены и запечатаны, и они уйдут в министерство, только не общей почтой, а с поверенным гонцом, из рук в руки, надежнее способа доставки не бывает, любой канцелярист о таком может лишь мечтать, это два.

Распоряжение отдал сам министр, а работа помощника в том и состоит, чтобы исполнять, что велено, за этим его брали на службу, за это платят, это три. Ну и четыре, самое убедительное. Даже если он прямо сейчас, наперекор письму, поднимет ребят и велит запрягать, из городских ворот их не выпустят, у рода в Северане рук больше, чем у стражи алебард, найдется и треснувшая ось, и захромавший конь, а не хватит, так и что-нибудь совсем обидное.

Где-то под этими гладкими доводами сидело понимание, что всё это неправильно. Не по уложению неправильно, тут как раз не подкопаешься, а по простому правилу, которое Лоран перенял у учителя раньше всех прочих. Где слишком ровно, там и копай. Письмо главы рода сложено как хорошая кладка, каждая строка на месте, каждая учтивость отмерена до крупицы, и по этой мерке над такой красотой полагалось не успокаиваться, а хвататься за лопату.

Хвататься за лопату Лоран не стал, на такие раскопки у него нет ни полномочий, ни ступени, и первое даже слегка утешало. Учитель подождет и спишет задержку на дороги, на северных трактах чего только ни случается. Он, Лоран, встретит поверенного гонца, передаст дела и уже с бумагой министра за пазухой поедет за Коршеваном со спокойной душой. Так выйдет лучше для всех, и для учителя в первую очередь, а если кому-то от этих двух дней станет хуже, то Лоран, как ни силился, представить такого человека не смог. Силился он, правда, недолго.

За посудой слуга явился, когда солнце уже выбралось из-за крыш, собрал всё со стола и от дверей уточнил, подавать ли господам обед в обычный час. Лоран открыл рот сообщить, что к обеду их в городе давно не будет, и закрыл. В доме, где письма летают по небу, о таких вещах, надо полагать, узнают раньше самих гостей.

— Подавайте, — выдавил он.

— Слушаюсь, господин Лоран, — поклонился слуга, и в поклоне этом не мелькнуло и тени удивления.

— Правило первое, оно же главное, — я примерился и опустил блок на свежую постель раствора. — Первый ряд спешки не терпит, и кто попробует меня сегодня поторопить, тому вручу вот эту тарелку-уровень и отойду в сторонку.

Взялись мы, как и загадывал, сразу после полудня. Кольцо фундамента к этому часу дошло до кондиции, ноготь его больше не брал, только скользил по верхушке, и первый блок улегся на свое законное место под одобрительный гомон зрителей. Ну а дальше у нас случилась лекция, с наглядным пособием и полным залом.

Аудитория подобралась благодарная, ближе всех устроился Стурм, отвлекся от кладки домика для гнилохода. Пришел он к самому началу, вежливо постоял в сторонке ровно нисколько и теперь дышал мне чуть ли не в затылок. За ним топталась пара деревенских помощников, его верный подмастерье, а позади полукругом стояли солдаты, которых к стене пока не подпустили, и слушали они прилежнее некуда.

Остальное воинство трудилось ногами, у стены нужны от силы четыре пары рук, а блоки сами себя с южного участка не принесут, вот я и подрядил свободных на доставку, раз дело нехитрое, донес и уложил в штабель. Цепочка носильщиков растянулась вдоль всей стены, кто тащил на плече, кто прижимал к груди на манер младенца. Один умелец и вовсе двигался сразу с двумя, перехватил их веревкой и перекинул через шею, спереди блок, сзади блок, ходячее коромысло.

Сухой блок весит килограмм пятнадцать, ноша для служивого смешная, а человекодень за нее идет полновесный, и в такой расклад солдаты сперва отказывались верить, уточняли раза по три, точно ли прогулка с грузом считается работой. Потом решили судьбу не искушать и молча встали в очередь.

Интендант, само собой, тоже оказался при деле, вязали-то блоки по паре казенным добром, а мимо такого этот человек проходить не умеет физически. Так что теперь каждый второй щеголял выданной петлей через плечо, и учет на дощечке прирастал скромным процентом. Убыли никакой, столбики полнятся, а кто недоволен, тот таскает по одному.