Он вертел головой, выискивая между палаток знакомую бороду, и смеялся так, что часовые у входа встали ровнее и покосились друг на друга.

— Простите, господин командующий… — осторожно подал голос ближний. — Вы это сейчас кому?

— Как кому? Дознавателю! — командующий обвел рукой лагерь. — Он же тут где-то сидит! И вы двое на него работаете, думаете, я не вижу?

— Никак нет, господин командующий! — испуганно пролепетал солдат и на всякий случай отставил копье подальше.

— А письмо тогда откуда взялось?

— Так… птичка принесла, — часовой развел руками. — Скинула сверху и улетела. Серенькая такая.

— Да, сам видел, — торопливо закивал второй, отчего шлем сполз ему на брови.

Командующий оглядел два честных лица, хмыкнул и нырнул обратно в шатер. Серьезная контора, у этого писаря даже птицы вышколены. Прямо как у рода Вильмар…

Прекраснейшую идею пришлось бросить недосказанной прямо посреди предложения, я сорвался с места, а дальше уже всё как-то смешалось. Идея теперь не казалась такой светлой, да и вообще, я о ней почти сразу забыл, осталось только негодование по поводу пропажи такого ценного члена общества. Несся я в сторону гнилоходовых ям напрямик, срезая где только можно, а голова услужливо прокручивала сценарии, один другого мрачнее.

Куда он вообще мог податься, к реке или в лес, к сородичам, или на болота? А может, к армейскому лагерю по старой памяти, тамошние нужники он в прошлый раз оценил высоко. Ползает гнилоход со скоростью улитки, это мы выясняли на живом примере, вот только при нас он и не спешил никуда, а на что способен без свидетелей, науке пока неизвестно.

Мужик с тачкой шарахнулся от меня к частоколу и проорал вслед что-то душевное, у дороги носильщики охнули, а я летел дальше и прикидывал по пути, кого поднимать первым. Вариантов негусто, тут или Кейна с Вельтом или сразу всё войско, оцепить лес да выставить приманку. Одна беда, лепить ее не из чего, любимое лакомство нашего беглеца за столом обсуждать не принято.

Хотя чего тут гадать, и так понятно, чья это работа. Не докормили мы животину, вот и весь сказ. Чтобы больше гадить, надо больше кушать, чтобы вся деревня больше кушала, нужна дешевая еда, то есть грибы, а их мы до сих пор не отыскали, ферма стоит вырытая и пустая. В общем, к ямам я прибежал, успев обвинить себя во всех смертных грехах и заранее согласиться с любым наказанием.

Дежурные моей паники не разделили, старший восседал на пеньке и ковырял щепочкой в зубах, напарник его привалился спиной к недостроенной кирпичной стенке и изучал вечернее небо, и по этим двоим никак не скажешь, что у деревни только что сбежало стратегическое имущество. Обжились они тут основательно, кострище, навес от дождя, у ямы теперь не пост, а целое хозяйство.

— А вы чего расселись⁈ — выпалил я, — Где гнилоход⁈

Старший вздохнул, лениво привстал, дошел до края ямы и заглянул вниз, для верности даже наклонился.

— Да вот он, — пожал он плечами. — Чего орешь-то?

Подбежал я следом, свесился над кромкой, и сердце наконец вернулось на место. Сидит, голубчик, устроился на дне, булькается в своей лужице и вид имеет обиженный на весь белый свет.

— Так это… — дежурный прищурился на меня с растущим удовольствием. — Ты чего, решил, что он удрал?

— Ничего я не решил, — соврал я, но было уже поздно.

— Превратился в гнилолета и улетел! — хохотнул он и помахал ладонями на манер крылышек.

— Точно, слышал же байку? — второй отлип от стенки и заулыбался во весь рот. — Мульб рассказывал. Тут какой-то местный дурачок удумал, что гнилоход у него, что твоя бабочка, возьмет и превратится. Сидел, говорят, ждал. Караулил!

— Мульб? — старший поскреб затылок. — А он что, сам видел?

— Не знаю, но врать-то ему незачем!

— Ну да, — выдавил я и на всякий случай отвернулся к яме. — Действительно, дурачок какой-то, наверное. Это ж надо было такое подумать.

Про себя же отметил, что пустить подобную байку по деревне мог ровно один старик, и зовут его Эдвин. Мульба я, что характерно, тоже ни разу не видел, зато осведомленность у мужика отменная, молва через него расходится быстрее ярмарочной. Хотя обвинять травника не буду, слухи Эдвин распространять не станет, он у нас распространяет навоз и здоровье. И вообще, если вдуматься, всё видит, а сам никому не показывается, не гнилолет ли часом этот ваш Мульб? Так, стоп, мысль эту вслух лучше не произносить никогда, а то с такими темпами я в дурачки запишусь окончательно.

Раз побег отменяется, можно наконец рассмотреть работника, в дереве-то его толком не поразглядываешь. И ведь оказался он довольно миловидным товарищем, насколько такое определение годится для жителя выгребной ямы.

Смахивает на черного глянцевого осьминога-переростка, только щупалец заметно больше положенных восьми, я взялся пересчитывать и сбился, а туловища, считай, и нет, так, вытянутая перемычка, на которой сходятся жгуты. Рта не наблюдается в принципе, что для существа его профессии скорее комплимент.

Один из жгутов между делом ощупал стенку, дотянулся до верхнего кирпича, потрогал его и разочарованно сполз обратно, кладка ему пришлась не по вкусу. Вот и славно, на то и расчет, дерева в этом хозяйстве больше не будет, разве что в виде обеда.

Страшным он казался исключительно за счет дубовых габаритов, теперь же щупальца без зацепа так высоко не поднимаются, тянутся к кромке, чуть-чуть не достают и шлепаются обратно, так что выбраться наружу этот красавец при всем желании не сможет. Смотрел я на эти упражнения, смотрел, и жалко мне стало нашего трудягу.

А вот что примечательно, вони над ямой нет. Я-то грешным делом думал, что запахи держало в себе дерево, но от него остались одни воспоминания, а свежесть никуда не делась. Соседям подарок, а моим планам тем более.

Кстати, отоплением коллекторов заниматься не придется, такой вывод напросился сам собой. Мороз гнилоходу вряд ли страшен, причем не оттого, что он теплокровный или собрался в спячку, просто снизу ощутимо тянет жаром. Ускоренное окисление органики, если по-простому, а греет такая химия не хуже дров, печку эту чувствуешь даже с бортика.

Проторчал я у кромки довольно долго, и оба караульных пристроились рядом, оперлись локтями на кладку будущего домика и уставились вниз, размышляя о чем-то своем, вечном. Молчание над ямой висело уютное, почти семейное.

Развлекался наш работник как умел, подтягивал жгуты к гряде, а потом размахнулся и шлепнул щупальцем по луже так, что брызги взлетели до самой кромки. Сухим то место не назовешь, в углу собралась вода, по дну разлегся плотный темный ил, и в целом картина в точности такая, какой я себе ее и представлял. Вопрос остался один, закончил ли жилец свою работу или соль еще не дозрела.

— Целится ведь, зараза, — подметил младший без всякой обиды. — Прямо в нас. Это он только сегодня такой бешеный. С утра в дереве бесился, аж труха летела, потом, пока хоромы свои дожевывал, вроде поутих, а теперь вон, брызгается.

— Еще бы не бешеный, — хмыкнул его товарищ. — Тебе жрать с утра не дай, ты тоже начнешь говном брызгаться.

С волосянами та же песня, пока Основа течет, сидят смирные и на мир поглядывают свысока, а отключи их от питания, и сразу вспоминаются старые обиды, начинается раздача шлепков. Сытым на тебя в целом плевать, и сдается мне, закон этот универсален для всего живого, включая людей.

Заглянул я и во вторую половину ямы, благо разделены они пока лишь грядой посередине. Сам жилец через нее переберется играючи, зато жижа не перетекает и каждая порция зреет отдельно, а это главное. Так вот, там сейчас пусто, и виноват в этом снова исключительно я, корм следовало натаскать заблаговременно.

Оттуда я рванул к бараньему пастбищу, оно у нас лежит чуть севернее, на полпути к армейскому лагерю, и стадо туда выгоняют дощипывать последнюю осеннюю траву. Прибежал, а там картина маслом, навоз имеется, и прямо сейчас из него пополняет свой боезапас Эдвин, сидит на корточках у кучи и фасует урожай по мешочкам.