Хуже всего было то, что племянник врал. Не по делу — по мелочи, и Морозов с досадой смотрел, как человек сам себе роет: про сорок минут отлучки Ястребов сначала сказал, что не отлучался; потом вспомнил, что «выходил за папиросами»; потом, прижатый, побагровел и признался, что ездил к Вайнштейну — просить об отсрочке, унижаться, — и стыдился этого больше, чем подозрения в убийстве. Вайнштейн, вызванный, подтвердил без запинки: были, просили, отказано, ушли в шесть с четвертью.

В шесть с четвертью. Когда тело на льду уже полчаса как нашли.

— Отпускайте, — сказал Морозов Дроботову. — И, Кузьма Игнатьевич, будьте с ним помягче. Человек четвёртый день ходит с мыслью, что его тётку зарезали из-за его векселей.

Ястребов, впрочем, уходить не спешил. Он постоял в дверях, комкая шапку, и спросил — с той неловкостью, с какой спрашивают о деле, до которого им, по общему мнению, не должно быть дела:

— Господин Морозов. А правда ли, что её не грабили?

— Правда.

— Стало быть, я один во всём этом виноват, — сказал Ястребов. — Не тем, что убил, а тем, что не поверил. Она мне полгода твердила: Илюша, у меня осада. А я ей — доктора. — Он сглотнул. — Вы её найдите. Я вам чем угодно помогу: в конторе адреса достану, хоть по домам ходить буду.

— Ходить не надо, — сказал Морозов. — А вот вспоминать — надо. Всё, что она вам за полгода говорила. Особенно то, что вы тогда пропустили мимо ушей как вздор. Вздор в таких делах и есть самое ценное.

Проверял он в ту неделю не одного племянника.

Гарина Морозов взял на карандаш ещё после первого разговора и отработал ровно, без нажима, как отрабатывают человека, о котором нечего сказать дурного. Инженер Кульчицкий отозвался из Москвы телеграммой: расчёты получены, исполнены хорошо, срок соблюдён. Хозяйка комнаты на Петербургской подтвердила, что в четверг вернулась из бани к девяти и что жилец сидел у себя — «свет из-под двери горел, а видеть не видала». Домовая книга, послужной список из технологического, отзывы из чертёжной покойного Верейского — всё было чисто и всё было бумажное, то есть ничего не доказывало ни в ту, ни в другую сторону.

Смущали две мелочи, и обе не годились в дело.

Первая: почерк. Морозов взял у Дуняши старые записки Гарина к барыне — деловые, о процентных бумагах, — и долго на них смотрел. Почерк был чертёжный: мелкий, ровный, буквы отдельно одна от другой, без всякого форса. Ровная учёная рука. Точно так же покойный Филя описывал руку, которой было написано письмо магистру Кастальскому, — но письмо то, как выяснилось, писал сам старик Ковригин, и совпадение вело в никуда, потому что чертёжным почерком в этом городе писали тысячи: все инженеры, все техники, все конторщики, обученные по прописям.

Вторая: перчатки. Гарин, приходя в отделение, снимал перчатки в дверях и держал их в руке. Обыкновенный жест — а Морозов ловил себя на том, что смотрит на его пальцы всякий раз, и всякий раз видит одно: голые пальцы, ни колец, ни перстней, ногти обрезаны коротко, на среднем — чернильное пятно. И всякий раз, отметив это, испытывал странную смесь облегчения и досады, будто проверял примету, в которую сам не верит.

Оставалось то, что оставалось всегда: улица.

На Сенную Морозов отправил записку и получил ответ прийти в воскресенье, к вечеру, — Стеша по Масленой была занята: у неё в комнатах гуляли и требовали блинов. В нижней зале трактира было не протолкнуться, и она увела его наверх, в свою чистую комнатку с самоваром, где пахло воском и сушёной мятой.

— Ну, сказывай, — велела она, разливая. — Что тебе на этот раз надобно? Ты, Александр Петрович, ко мне без дела не ходишь, как я тебя ни зову.

— Медальон, — сказал Морозов. — Овальный, золотой, старой работы, под стеклом тёмный осколок вроде смолы. Снят с убитой на Тучковом. Ежели он пойдёт по рукам — где всплывёт?

Стеша поставила чайник.

— Нигде он не всплывёт, — сказала она спокойно. — Я тебе больше скажу: я его уже искала. Второй день, как узнала про даму. У меня своя корысть — за такие вещи нынче дают дурные деньги, а дурные деньги на Сенной пахнут за версту. Так вот: ни одна скупка его не видала, ни один мойщик, ни один барыга. Ни в Апраксином, ни в Гавани, ни у татар. Понимаешь, что это значит?

— Что вещь не продавали.

— Что вещь и не собирались продавать, — сказала Стеша. — Её взяли для себя. — Она помолчала и прибавила ровно, глядя в чашку: — И вот тебе задаром, чтоб ты знал, куда идёшь. Не первый раз. Осенью, в октябре, на Лиговке помер один — Пантелей Косой, старик, пьяница, лудильщик. Помер тихо, в своей конуре, никто и не разбирался: сердце да водка. А у Косого была вещица — крестик не крестик, пряжка не пряжка, тёмного камня, он её из Сибири привёз ещё молодым и таскал на гайтане, не пропивал никогда. Так вот: помер он — и вещицы не стало. Я тогда и не подумала ничего, мало ли. А как ты про медальон сказал — вспомнила.

Морозов сидел неподвижно.

— Кто у него был перед смертью?

— Никто. — Стеша усмехнулась невесело. — В том и штука. Ни к кому не ходят, никого не видят, а вещи пропадают, и хозяева с ними. И запомни, Александр Петрович: покойный Пыжов такие вещи брал охотно и не спрашивал. И тоже помер. — Она посмотрела на него в упор. — Я тебе это говорю не как сведения. Это я тебе говорю по-бабьи, для другого. Ты ходишь и спрашиваешь про эти самые вещички по всему городу — тихо, а всё ж спрашиваешь. И тот, ласковый, что про тебя у меня выспрашивал, — он тоже ходит и спрашивает. Как бы вы двое не встретились раньше, чем ты готов.

— Может, я как раз того и добиваюсь, — сказал Морозов.

— Знаю, что добиваешься. — Стеша подлила ему чаю, не спрашивая. — Только ты вот что учти, Александр Петрович. Ты человек одинокий, а одинокие в нашем городе пропадают легче всех. Пропадёт купец — контора хватится, вдова закричит, дети побегут. А ты? Ну, не явишься на службу. Ну, скажут: уехал, запил, помер. Кто по тебе искать пойдёт? Кузьма твой? Так его через неделю на другое дело поставят. — Она поглядела на него без насмешки. — Ты у меня бываешь по делу и уходишь по делу, а после месяц носу не кажешь. И выходит, что на всём свете есть один человек, который заметит, коли ты не придёшь. И человек этот — содержательница меблированных комнат на Сенной. Хорошо ли ты устроился, а?

Морозов помолчал. Возразить было решительно нечего, и это оказалось неприятнее всего услышанного за вечер.

— Плохо устроился, — согласился он.

— То-то. — Стеша поднялась, показывая, что бабья часть разговора окончена и начинается опять деловая. — Услышу про твой медальон — пришлю мальчишку. А сам по темноте один не ходи, тебя на том же льду и подберут.

Список пропавших вещей — вот что он вынес из этого разговора и вписал в свою ночную тетрадку четвёртой строкой: лудильщик Косой, октябрь, Лиговка. Пыжов, декабрь. Верейская, февраль. И где-то в промежутке — тёплая фигурка Севастьянова, ушедшая сквозь запертую дверь.

Официально же дело стояло.

Морозов вылущил из него всё, что можно вылущить ремеслом. Записку, выманившую Верейскую из дому, сожгли; дворник помнил, что бумажку принёс уличный мальчишка лет десяти, «в тулупчике, рыжий»; мальчишек в тулупчиках на Васильевском острове проживало примерно шесть тысяч. Тропу опросили всю: водовоза, прачек, сторожа с барок. Никто ничего не видел, потому что в четверг весь Васильевский был на балаганах, а тропа в сумерках пуста. Ножа не нашли. Медальон не всплыл. Обыск в квартире дал одно: чем бы ни была та вещь, которую искали в креслах и половицах, к четвергу её в доме уже не было — Ольга Дмитриевна увезла её в декабре, в муфте, «к самой надёжной родне», и родню эту предстояло найти.

И тут дело встало окончательно, потому что искать пришлось не улику, а женщину, которая полгода прожила в осаде и никому — включая единственного племянника — не сказала ни слова.

В среду Вельяминов вызвал его и разговаривал стоя, что означало высшую степень служебного раздражения.

— Восьмой день, — сказал он. — Задержанный по делу отпущен. Наследник отпущен. Улик нет. Свидетелей нет. Орудия нет. А у меня, Морозов, лежит на столе вот это. — Он двумя пальцами поднял газетный лист. — «Петербургский листок», третья страница: «Загадка Тучкова моста. Убийство светской дамы остаётся нераскрытым». И далее — про то, что убитая посещала спиритические собрания, что в столице участились «странные смерти в кругу лиц, увлечённых потусторонним», и что полиция бессильна. Вы понимаете, откуда у репортёра эти сведения?