Мальчик снова потянулся ко мне, личико его светилось неподдельной радостью. Я встала перед Вальтером, поправила смятое платье и слегка кивнула головой, это должно было означать что-то вроде приветствия, а, вообще, мне было очень неловко, что он застал меня настолько врасплох:

— Доброе утро! Вы позволите мне заняться Францем? Сегодня у вас не планируется никаких совместных выездов?

— Всего лишь совместный ужин - я, Франц, ты и Отто. Я распоряжусь, чтобы Берта как следует все подготовила, сегодня я освобожусь рано и к семи часам буду дома.

— Ммм... ужин?

Я лихорадочно пыталась сообразить, что бы это могло означать, какая здесь может таится для меня угроза. В светлых глазах Вальтера мелькнуло веселье, кажется, он понял мои сомнения и это его забавляло.

— К сожалению, мне пора, очень много неотложных дел. Увидимся вечером… Ася.

Он подошел к Францу и коснулся губами его лба, а потом, не оглядываясь, покинул комнату своим быстрым, чеканным шагом. Ефрейтор, стоящий у дверей навытяжку, исчез следом. А мы с Францем кинулись обниматься.

До обеда время пролетело незаметно. Франц в самых мельчайших подробностях рассказал мне, как фрау Анна приставала к нему с расспросами о папочке, Эмме и даже обо мне. К моему величайшему удовольствию, подружка Вальтера мальчику совсем не понравилась.

Дело в том, что она любезничала с Францем лишь в присутствии генерала, а когда тот отлучался, то откровенно тяготилась ребенком, совала ему какие-то скучные книги, мятные конфеты из тех, что Франц терпеть не может и игрушки, которые сплошь были маленькими куколками и лошадками с корзинками цветов.

Никакого котенка у нее дома не оказалось - чистой воды выдумка, видимо, для того, чтобы заманить к себе одинокого генерала с сынишкой. Анне это удалось, Франц сказал, что отец и томная фрау потом долго беседовали в соседней комнате, поручив его заботам пожилой неприветливой горничной.

Итак, моя ревность оказалась неоправданной, до амуров генерала мне не было никакого дела, а вот Франц оставался моим.

Вскоре после того, как Вальтер уехал, к нам в комнату заявился Отто, и вид у него был, надо прямо сказать, неважный. Я была уверена, что его разбудила Берта или кто-то еще, кажется, он даже успел пообщаться с фон Гроссом и встреча прошла не на высшем уровне.

Вальтер во всем любил порядок и строгую дисциплину, где и как он сам провел эту ночь - неизвестно, какое участие в этом принимала фрау Анна, меня не касается, но сейчас генерал выглядел безупречно, просто картинка на рекламный плакат образцового арийца. Лейтенанту Грау следовало бы брать с начальника пример, только, пожалуй, не во всем… не во всем.

После обеда у нас по расписанию появился доктор Рильке, и мы спустились в гостиную на массаж. Я села за фортепиано, Отто мог бы идти вздремнуть у себя или покурить, как он поступал обычно, пока мы были заняты. Но сегодня Грау почему-то никуда не ушел, а развалился на диване, закинул нога на ногу и сидел мрачный, о чем-то сосредоточенно размышляя. На меня даже не смотрел, мы с утра едва обменялись парой обычных фраз и все они касались исключительно Франца.

А я часто косилась на Отто и мне было немного смешно. Наверно, он мучительно вспоминает наши ночные разговоры, переживает о том, как давал русской девушке рыцарскую клятву помочь во всех благородных начинаниях и теперь сожалеет о своей откровенности.

Можно его понять, расслабился человек, с кем не бывает. Не каждому на долю выпадает такой случай - жить заново, да притом не с пеленок, а всего лишь вернувшись назад на четыре года после войны... перед войной... Ладно, не будем о грустном, надо поддержать Франца и я начинаю петь.

— Я на солнышке сижу, я на солнышко гляжу… Франц, подпевай, ты же знаешь слова! …Все сижу и сижу и на львенка не гляжу, падам-па-пам...

Морщась от неприятных ощущений, Франц тоже тихонько поет, а в это время Рильке разминает ему слабую ножку. Фон Гроссу младшему это не очень нравится, но нужно терпеть. В прошлый раз доктор уверенно заявил, что он постепенно окрепнет и через месяц сможет не только стоять, но уже делать самостоятельные шаги с помощью костылей.

Конечно, Вальтер был очень доволен новостью. Не сомневалась, что генерал души не чает в сыне, но всегда старается это скрыть за небрежным обращением. Бывают такие мужчины, а если они притом еще и генералы...

— Ничего, Франц, скоро будешь даже прыгать и танцевать! - ободряла я маленького приятеля.

— Я буду как Отто - раньше он занимался зарядкой по утрам и обливался холодной водой. Он даже бегал вокруг дома каждый день, скажи, Отто, ведь, правда же, бегал?

И я снова удивилась тому, что мальчик хочет во всем походить на неприветливого и даже холодного с ним парня. Может, оттого, что он всегда рядом, а отец далеко. А наш Отто еще и спортсмен, ах, да - и бывший футболист, надо срочно сменить тональность в музыке.

— Реет в вышине и зовет Олимпийский огонь золотой, будет Земля счастливой и молодой!

Я очень люблю эту песню и неплохо ее пою - от души, с чувством. Даже доктор Рильке на мгновение отрывается от Франца и смотрит на меня с нескрываемым удивлением. Отто вскинул светлые брови, ловит каждое слово, а я в ударе, даже без нот - сплошная импровизация, зато какой текст, а к нему у меня как нарочно сегодня задорный и звонкий голос:

Но проснулась Москва,

Посредине праздника, посреди земли,

Ах как шагают широко, широко, широко,

По восторженным улицам,

Королевы плаванья, бокса короли...

И я теряю по иллюзии в день.

Не помогают ни таблетки, ни лень,

Ни бесконечная усталость.

Мне не сбежать с этой грустной планеты...."

Скажи, зачем тогда мне жить

В шуме дней, как в потоках дождя

Сорванным листом кружить.

Которую он должен взять когда-то...

Я резал эти пальцы за то что они

Не могут прикоснуться к тебе.

Я смотрел в эти лица и не мог им простить

Того что у них нет тебя и они могут жить.

Немецкие генералы этой войны были верхом совершенства в своей профессии – где бы то ни было. Они могли бы быть еще лучше, обладай они более широким мировоззрением и более глубоким пониманием событий. Но если бы они стали философами, то перестали бы быть солдатами

Капитан Б. Х. Лиддел-Гарт (английский военный историк)

Ася.

Меня разбудила Ганя, причем, довольно бесцеремонно. Поджимая и без того узкие губы, полька передала приказ Вальтера немедленно спуститься в столовую для серьезного разговора. Я с трудом разлепила припухшие веки, долго терла лицо руками, приходя в себя. Едва ли мне удалось поспать пару часов, а теперь еще тяжелый разговор...

Вдруг генерал меня просто выгонит? Я бы ничуть не огорчилась, только Франц расстроится. И что будет со мной дальше, вот напасть - некуда мне деваться.