Возможно, мы имели право забирать их добро после всего, что немцы сделали с Ясной поляной Льва Толстого и другими музеями. Янтарную комнату ведь так и не нашли.

Еще Киплинг писал эпиграфом в знаменитой своей Книге Джунглей: «Четверо было на свете и есть - ненасытных от века: пасть шакала, коршуна зоб, лапа мартышки и глаз человека». Интересно, Франц читал истории Маугли, надо бы с ним об этом поговорить, рассказать про диснеевский мультфильм, там такие забавные песенки Балу распевал: «Чтоб в жизни жить как в крепости, умерь свои потребности...» прямо какое-то движение хиппи… или буддизм… или русские старцы. Так много общего у людей разных времен и стран.

В основе спокойной, мудрой жизни философы и пророки всегда видели скромность и непривязанность к вещам, но кто и когда добровольно отказывался от роскоши, к которой стоит лишь протянуть руки? Принц Гаутама? Он - почти легенда, недосягаемый идеал, овеянный тайнами, ему сейчас хорошо в нирване… А мы-то здесь и нам многое хочется, особенно с голодухи.

Гитлер вот тоже хотел - мечтал... так ведь не только же для себя лично, всем истинным арийцам готовил "тучные пастбища". Слюнями брызгал с трибун, вскидывая руку: "Дранг нахт Остен!" Оставалось лишь прогнать "славянское быдло", вот только советские дикари почему-то не захотели уходить, исчезать, вставать на колени.

Да, Отто может теперь спать спокойно, даже в пределах своих небольших границ в двадцать первом веке его страна будет жить и процветать, а некоторые русские девушки почтут за великое счастье выйти замуж за состоятельного бюргера, познакомившись с немцем по Интернету, переехать скорее в Германию, забыть "немытую, хамскую" Россию.

— Знаешь, Франц, давай-ка нарисуем перья на бумаге, раскрасим их в разные цвета и вырежем, сделаем потом по краям надрезы и получится бахромка, как у настоящих перьев, и ты станешь Истинным вождем! Только надо придумать тебе имя — настоящее, индейское прозвище… Соколиный глаз, например, или … я покатилась со смеху - Шустрый Бурундук, а, может, Суровый Мангуст?

Мальчик задумался так серьезно, словно решался вопрос о выборе имени для его новорожденного братца:

— Я буду - Молодой Олень! Все олени быстроноги, пусть это имя тоже поможет мне окрепнуть… когда-нибудь.

Я не выдержала и расцеловала мальчика, крепко прижала к себе, и тут двери в комнату распахнулись и к нам зашел Вальтер, я едва успела выпустить Франца из объятий. Вид у меня, наверно, был как у нашкодившей кошки, я уже поняла, что генерал не одобряет проявления нежности к подрастающему сыну, видимо, желая воспитать его столь же «суровым воином, не знающим слов любви», как и он сам.

Вальтер, как обычно, некоторое время изучающе нас разглядывал, а потом поставил в известность, что сегодня вечером в гостиной будет что-то вроде светского приема и Францу надлежит там присутствовать, чтобы… ну, как я поняла, он хоть немного побывал во взрослом приличном обществе.

— К тому же, с тобой очень хочет познакомиться одна дама, она даже приготовила для тебя подарок.

В голосе генерала мне послышалось плохо скрытое презрение. Уже покидая нас, Вальтер обратил на меня свои спокойные прозрачные глаза:

— Вы тоже должны спуститься вниз и быть рядом, Ася.

— Но, может я…

— Вы тоже должны там быть!

Когда дверь за ним захлопнулась, я взъерошила светлые волосики Франца:

— Ничего, прорвемся! Может, тебе, и правда, будет интересно поглядеть на живых солдатиков и их расфуфыренных кукол. Они все вокруг тебя будут прыгать, ведь твой папа тут главный, ничего, Франц, я буду поблизости, только и ты меня не бросай, ладно. Я скажу тебе честно, они все мне очень не нравятся.

— И даже мой отец?

— Э-э-м, знаешь, Франц, твой отец нравился бы мне гораздо больше, если бы не играл в войну по-настоящему, а вырезал бы солдатиков из дерева, например, или лепил их из пластилина, понимаешь?

— А Отто?

— О, твой драгоценный Отто просто чудо! Настоящий ходячий артефакт. I’ll be back... если не врет.

Франц засмеялся и обхватил меня обеими ручонками.

— Ты ему тоже нравишься, он все время на тебя смотрит.

— Если честно, он хочет меня убить, вот и выслеживает, как добычу, - шепотом объяснила я свою версию происходящего.

— А ты?

— А что я? В этом случае я должна всегда быть настороже и метнуть томагавк первой, вот так-то, мой Молодой Олень. Кстати, у меня уже готово прозвище для нашего приятеля, хочешь скажу?

— А для моего отца?

— Ты думаешь оно ему нужно? Он же не будет с нами играть.

— Отто тоже откажется, я-то знаю.

— Не вздыхай, я найду способ уговорить, мы сделаем из него бледнолицего - он как раз такой, и у нас будет самый обоснованный способ объявить ему войну. Эге-ге-гей! Улю-лю-лю!

— Устроим ему засаду и снимем скальп! Я все сказал. Хау!

— Я только «за»! Франц, ты даже не представляешь, как бы мне этого хотелось... - мечтательно прищурилась я, вспоминая недавнюю драматическую сцену на чердаке.

Краткий век у забав, столько боли вокруг.

Постараться ладони у мертвых разжать

И оружье принять из натруженных рук.

Испытай, завладев еще теплым мечом

И доспехи надев, что почем, что почем?!

Испытай, кто ты - трус иль избранник судьбы,

И попробуй на вкус настоящей борьбы.

Отто.

Мне казалось, что я ненормальный, на меня все смотрят и вспоминают историю с Эльзой, хотя здесь нет старых знакомых и вряд ли кто-то знает, что моя мать умерла в психушке. Зато теперь тут есть одна русская дурочка, которая вздумала подергать тигра за усы.

Я наблюдал за ней сегодня весь вечер. Ася не особенно растерялась, думал, на шаг от нас не отойдет, а она уселась рядом с парнем в вылинявшей форме и принялась болтать, будто на свидании.

Вилли потом мне рассказал, что этого капитана сбили где-то в северной Африке, теперь он хочет уехать на Рюген подлечиться. Так пусть бы скорей проваливал, нечего таскаться по гостям со своей вычурной резной тростью, нечего развлекать русских дурочек!

А потом к ней начал приставать Клаус. Мне это совсем не понравилось. Мне вообще не нравилось, что на нее смотрят, даже захотелось выгнать ее, утащить наверх и пусть сидит в своей комнате, нечего тут делать, она - враг. Эта маленькая русская теперь мой личный, мой персональный враг, хотя она одна знает мою тайну, а мне известен ее секрет.

Трудно поверить, но я еще вот о чем размышляю... Мне-то гораздо легче, я почти у себя дома, среди своих и все мои друзья еще живы. А каково Асе? Она в чужом времени, в чужой стране и совсем одна. Ей должно быть очень страшно. Да конечно, ей страшно, она ведь женщина, они по натуре трусливее, они не умеют толком воевать, это же просто смешно, как она грозилась меня убить.

Но еще она - русская, а они немного другие. Даже женщины у них могут быть другие, я слышал об одной молоденькой партизанке, которая ночью подожгла поселок, где разместился наш пехотный полк. Ее потом повесили, а как же иначе... И Ася начала себя дерзко вести, запела что-то варварски- вызывающее, нарочно привлекла к себе внимание. Бросила вызов.

Если бы я был ближе, забрал гитару, но сначала я растерялся, а потом было уже поздно. Она очень хорошо пела, с таким чувством, словно душа из нее рвалась вон.

Если все русские так поют и сражаются, на разрыв души - как с ними воевать? Она пела о книгах, о детях, о войне. Сейчас все говорят о войне, и лишь мы с Асей знаем, как оно случится на самом деле. Или я все же могу что-то изменить?