— В суматохе всё вышло, — сказал я, пожав плечом. — Война, зверь, толчки эти. Не до торга было.

Он помрачнел, потёр косу, свисавшую на грудь.

— Не до торга, — проворчал он. — Оно понятно. А ты всё одно с ними держи ухо востро. — Он мотнул головой куда-то вверх, в сторону Цитадели, чьи колокола только-только отбили новый набат. — Там разный народ сидит. Мастера, Совет, Искры эти. Иные тебя со свету сживут и не поморщатся, а ты и не поймёшь, откуда прилетело. Пообещать пообещают, а после найдут, как слово повернуть.

— Я заметил уже, — сказал я тихо.

Вальмонте глянул на меня искоса, будто прикидывая что-то.

— Ну коли заметил, — сказал он, — то и ладно. — Он помолчал, пожевал губами. — Иль-Примо, впрочем, слово держит. Старик крепкий, старой закалки. Коли обещал — сдержит, тут я за него поручусь. Только держится всё на нём одном. Пока он тут сидит — и порядок какой-никакой есть. А не станет старика — многое переменится на острове. И, помяни моё слово, не к лучшему.

Мы помолчали.

За стеной двора всё ещё катился глухой гул боя у пролива, ухало тяжёлое, и колокол Цитадели никак не унимался. Эйра стояла у верстака, положив ладонь на золото, будто караулила его, и слушала.

Вальмонте вздохнул, поднял голову.

— Ну, — сказал он, — не буду тебе больше глаза мозолить. Работай. Тебе твоё оружие ковать, а мне ещё с ядром возиться, его из туши тащат сейчас, дело долгое, грязное. — Он повернулся идти.

Дошёл до края навеса, а там задержался, положив руку на камень, и оглянулся.

— И вот ещё что, северянин. — Он говорил уже вполоборота, глядя куда-то в темноту двора. — Гильдия Ядра тебе не только тут открыта. У нас представительства во всех Вольных городах стоят — в Мариспорте, в Валь-Ардоре, где хочешь. Занесёт тебя куда — сыщи наш дом, там клык на цепи у дверей висит, не спутаешь. Скажешь — я, мол, северянин, что для Иль-Ферро железо ковал — и тебе дверь отопрут. Понял меня?

— Понял, — сказал я. — Спасибо, мастер.

Вальмонте кивнул и вышел к своим людям, ждавшим его во дворе.

Я стоял и смотрел ему вслед, пока широкая спина в кожаном колете и те двое, что ждали у арки, не растворились в дворах.

Странно было внутри у меня — поверх всего этого золота на верстаке и заслуженной наконец платы, поднималось что-то мутное, тревожное, чему я не мог найти причины. Будто кто-то тянул меня за рукав и шептал, что на этом бы и остановиться, что дальше, если браться за второе железо, за то, чем усыпить Спящего, всё может свернуть не туда, поехать криво, и после уже не выправишь.

Я потёр лицо ладонью, отгоняя это.

Откуда ему взяться, этому чувству? Оружие против Сольфара я уже придумал и начал ковать, первая борозда легла на теле болта, и бросить сейчас значило оставить Цитадели один-единственный путь — то, что предлагал Алекс, экстракт хвори, Скверну в нутро острова. Такого я допустить не мог. Тревога сидела под ложечкой и не желала уходить, и я понимал, откуда её ноги растут — это слова Вальмонте про Цитадель, про то, что там наверху сидит разный народ, что могут пообещать, а после повернуть слово так, что и не заметишь, как остался с носом или того хуже.

Память этого во мне ворочалась. Чёрный Замок, стража у дверей, награда, обернувшаяся клеткой.

Я не провидец. Не гадалка на бобах, чтоб нутром судьбу читать. Просто намешалось всё разом — вой зверя, война за стеной, эти горы золота, усталость. Оттого и муторно.

Отступать некуда, да и незачем. Работу надо доделать.

А деньги эти всё меняли. Огромные деньги, я и слова другого подобрать не мог. На острове мне оставаться незачем, это я знал твёрдо, тянуло дальше, за воду, может, в Мариспорт, может, ещё куда, в тот же Валь-Ардор с его менялами и виноградниками. После обдумаю, время будет.

— Кай.

Я обернулся. Эйра стояла у верстака, ладонь так и держала на золоте, и смотрела на меня.

— Поздравляю, — сказала она. — Я таких денег отродясь не видела. И не думала, что увижу.

— И я, — ответил ей.

Подошёл к ним, к верстаку, к золоту. Постоял, глядя на всё это.

Потом снова стал отсчитывать.

— Всё по-честному поделим, — сказал я, откладывая монеты столбиком. — Ты выковала один болт из четырёх. Стало быть, четверть твоя.

— Так нельзя. — Эйра шагнула ближе, и в голосе у неё прорезалось что-то резкое. — Ты их придумал, Кай. Чертёж твой, руны твои, весь замысел. Я железо под молот подставила, и всё. Четверть — это нечестно.

Я поднял на неё глаза.

Она говорила это всерьёз и я видел, что если сейчас разделю по-своему, отвалю ей четверть просто так, она может и обидеться по-настоящему, потому что для неё это дело чести, а честь на Гряде, видно, дороже золота ценят.

— Ладно, — сказал я. — Тогда так посчитаем. Положим, сама придумка оружия стоила тридцать пять золотых. Это моё, за голову. Остаётся восемьдесят. — Я подвинул отсчитанное. — От восьмидесяти четверть — двадцать. Твои двадцать золотых. За работу, которую ты сделала руками. Честно заработала.

Отсчитал ровно двадцать и придвинул к ней.

Эйра поглядела на эту стопку, и дыхание у неё пошло чаще, я видел, как поднимается грудь под рубахой, как она сглатывает.

Потом подставила обе ладони, сложив их лодочкой, и я ссыпал в них золото. Она свела руки, ощутила тяжесть, взвесила её, качнув ладонями вниз-вверх, и подняла на меня взгляд.

— Всё равно нечестно, — выговорила она тихо. — Ты мне их даёшь столько потому, что это я. Потому что я тебе… — Она осеклась. — А не потому, что заслужила.

— Ты мне дорога, — сказал я. — Это правда, тут не спорю. Но болт ты сковала сама, я рядом стоял и не подсказывал даже. Деньги твои. И они тебе нужны, Эйра. С ними ты жить будешь, не выживать. Захочешь — кузню откроешь, хоть две. Своё клеймо поставишь.

Она молчала, держа золото в горсти.

— Это твоё, — добавил я. — И больше я возражений слышать не хочу.

Она кивнула медленно, будто через силу.

Потом отошла к своей дорожной суме, что висела на гвозде у стены, распустила горловину и ссыпала монеты туда, придерживая.

— Спасибо, Кай, — сказала она, не оборачиваясь. — Это всё для меня меняет. Всё.

Я не ответил. Отвечать было нечего.

Пых прыгнул с руки Ульфа на верстак, прошёлся по доске, обнюхал оставшееся золото, ткнулся носом в крайнюю монету и пискнул требовательно.

— Ты даже не думай, усатый, — сказал я ему, придержав кучку ладонью и не сдержав улыбки. — Красть надумал? Знаю я вашу породу.

Зверёк фыркнул искрами, отскочил и уселся, обвив себя коротким светящимся хвостом.

Я отсчитал ещё пять золотых, собрал их в кулак и подошёл к Ульфу.

Протянул ему.

— Держи, старина.

Ульф глянул на монеты в моей ладони, потом на меня, приоткрыв рот.

— Ты мне больше, чем молотобоец, — сказал я. — Сам знаешь. Возьми. Захочешь однажды пойти своей дорогой — этих денег тебе хватит. Дом поставишь или мастерскую плотницкую заведёшь, будешь дерево резать, обереги свои делать. И обереги у тебя лучше всех выходить будут, потому что ты в них что-то вкладываешь, я это в твоих рыбках чую. Хорошее что-то. Такое, что от тёмного заслонить может.

Ульф смотрел на золото.

— Мне монетки? — Он поднял на меня глаза.

— Тебе, Ульф. Тебе.

Он свёл брови, и лицо у него сделалось непонимающее и тяжёлое.

— Ульф без Кая не хочет, — сказал он. — Где Кай, там и Ульф. — Он мотнул большой головой. — А рыбки — они просто рыбки. Ульф их где хочешь наделать может. Для чего этого монетки?

— Возьми, — сказал я. — На всякий случай.

И вот тут, выговорив это, я вдруг почувствовал под словами что-то, чего сам от себя не ждал. Потому что я не знал, что со мной может статься. В этом мире случается всякое, и с кем угодно, и когда угодно, и никого от этого не уберечь — ни зверя высшего ранга под водой, ни барона в его каменном замке, ни кузнеца, что кует железо на пределе. Пусть будут у Ульфа эти пять монет на всякий случай.

Ульф, видно, уловил эту перемену в моём голосе. Он поднял голову, и лицо его помрачнело, губы дрогнули.