Шагнул ближе. Обнял её, и она уронила голову мне на грудь. Мы так стояли, и я слышал, как за стеной ухает что-то тяжёлое, чувствовал под ладонями, как она едва заметно дрожит.

— Спасибо, что ты рядом, Эйра, — сказал я тихо, ей в льняные волосы, пахнущие дымом и окалиной. — Знаешь… я давно хотел сказать, но всё не выходило как-то.

Она замерла. Дышать перестала почти.

— Что? — выговорила она совсем тихо, не поднимая головы.

Я чуть отстранился. Тронул пальцем её подбородок, повёл вверх, чтоб встретиться с ней глазами.

— Я люблю тебя, Эйра.

И замолчал. Глядел ей в серые, влажно дрожавшие в свете горна глаза.

Дыхание у неё шло редкое, я его почти не улавливал. Она сглотнула. Губы шевельнулись, а звука не было. Потом всё же выговорила совсем тихо, и видно было, что даётся ей это трудно не оттого, что неправда, а оттого, что она такого, наверное, никогда никому не говорила за всю свою жизнь.

— Я… — Она перевела дыхание. — Я тоже… люблю тебя, Кай.

Мы стояли, глядя друг другу в глаза, и тепло разливалось у меня в груди. Я почти телом чувствовал, как мой центр под грудиной сходится с её центром, и Ци наша будто перемешивалась, сливаясь в одно.

За спиной раздался низкий бас.

— Ульф тоже любит Кая и Эйру.

Довольный, радостный и детский по-настоящему, будто радуется малец, увидевший, что у взрослых, за которых он держится, всё хорошо. Я не выдержал и засмеялся, и Эйра засмеялась тоже, Ульф сзади загудел, вторя нам, прижимая к себе Пыха.

Вот так. От мёртвой рыбины к тому, ради чего, может, и стоит топтать эту землю.

— Работаем дальше? — спросил я, когда отсмеялись.

Эйра кивнула. Глаза у неё искрились, и я кивнул ей в ответ.

Тут я услышал много шагов разом, тяжёлых, идущих от арки.

Я обернулся.

Из-под навеса было видно, как во двор входят люди — несколько человек, крепкие, а впереди глава Гильдии Ядра, Вальмонте, кряжистый, с обветренным своим лицом в шрамах. Мы глядели на них, они на нас. Вальмонте держался сурово, а в полутьме глаза его поблёскивали.

Помолчали. Потом Вальмонте пошёл вперёд, ступил под навес, а остальные остались сзади, у арки. Он оглядел новую заготовку на верстаке, покосился на неоконченную борозду, перевёл взгляд на Эйру, на Ульфа, задержался на Пыхе, устроившемся у великана на руке.

Я молчал. Ждал, что дальше.

— Сработало, — сказал Вальмонте.

Голос его был ровный, а лицо начало ломаться.

— Чёрт возьми, парень. — Он качнул головой. — Ты это сделал.

И вдруг гаркнул торжественно уже, во весь голос:

— Сработало, северянин! Ха! Сработало!

Он шагнул ко мне и сгрёб в охапку, ударил ладонью по плечу крепко, так, что кости хрустнули.

— Держи своё золото, пацан. — Он полез за пазуху, вытянул тяжелый мешочек, и сунул мне в руки. — Заслужил.

— Мы заслужили, — сказал я, кивнув на Эйру и Ульфа. — Мы.

— А, — Вальмонте махнул рукой. — Хрен там разница. Ты, вы. — Он снова хлопнул меня по плечу. — Всё сработало! Зверь брюхом кверху, наши уже подошли, ядро из него тащат! — Он ткнул большим пальцем себе за спину, в сторону моря. — Ты спас чёртов остров, парень! А может быть и все Вольные города!

Я держал мешочек в руке, чувствуя, как оттягивает ладонь тяжесть, которой в прошлый мой аванс не было и близко.

Вальмонте отступил на шаг, глазами повёл по навесу и остановился на верстаке, где лежала недоделанная первая форма «Жала» с той единственной бороздой, которую я успел вывести до крика зверя.

— Для Цитадели, значит, куёшь уже, — сказал он, кивнув на заготовку. — Спящего усыплять.

— Начал, — ответил я.

Он хмыкнул в бороду, потёр пальцем шрам на щеке и снова ткнул подбородком в мешочек в моей руке.

— Ты сперва погляди, чего я тебе там отсыпал. Погляди-погляди. — Он говорил ворчливо, а в голосе сквозило что-то ещё, чего я не разобрал. — Помню я, парень, чего тебе Альдория совала. Двести золотых за один болт да лодку до материка. И помню, чего ты им ответил. Гильдия про это тоже помнит. Не в наших правилах на такое глаза закрывать.

Я взвесил мешочек на ладони.

Тяжёлый. Тяжелее, чем должно быть за оговоренные тридцать пять, что оставались от пятидесяти после аванса. Пальцами через ткань я чувствовал, что монет там куда больше положенного.

Эйра подошла ближе, встала у плеча, глядя на мою руку.

Я развязал шнурок, разжал горловину. Внутри тускло блеснуло золото, и его было много.

— Пересчитать? И так вижу, что больше чем надо — сказал я.

— Не больше, чем надо, — сказал Вальмонте. — Ровно столько, сколько эта работа стоила по-настоящему.

Я прошёл к верстаку и ссыпал монеты на доску. Они раскатились по столешнице, звякая, и несколько скатились к краю, я придержал их ладонью.

— Монетки! — Ульф подался вперёд от стены, Пых у него на руке вскинул голову на звон.

— Хочешь, сочту? — Эйра уже тянула руку к рассыпанному золоту. — Быстро выйдет.

— Сочти, — сказал я. Считать самому не хотелось.

Она принялась перебирать монеты, сдвигая их пальцем в стопки по десять, и делала это ловко. Вальмонте стоял, заложив руки за спину, и смотрел на меня, и я понял, что он ждёт, как у меня переменится лицо.

Я стоял спокойно.

А внутри крутились мысли, что вот оно наконец случилось по-настоящему. В прошлый раз, в Чёрном Замке, я выковал клинок, которым свалили Мать Глубин, и заслугу приписали фон Штейнам, а меня заперли под стражей, а после я бежал через тайный ход с чужим золотом в кармане и чужим именем на языке. Тогда меня оценили петлёй и подозрением. А сейчас на моём верстаке лежало то, что признавало сделанное открыто.

Эйра сдвинула последнюю стопку, выпрямилась и склонилась к уху.

— Сто, — шепнула она тихо, чтобы Вальмонте не слышал. — Тут сто золотых, Кай.

Я перевёл дыхание.

Сто. Да пятнадцать аванса, что уже лежали у меня. Сто пятнадцать за один заказ.

— Значит, сто пятнадцать всего за эту работу, — проговорил я вполголоса, больше себе, чем кому.

Сердце застучало чаще, и я ничего не мог с ним поделать. Я стоял перед грудой золота, которого хватило бы деревне в Пределе лет на десять-пятнадцать, и всё не мог уложить в голове, что это моё, что я сделался в одну ночь тем, кем не был ни разу за две прожитые жизни.

— Ну⁈ — не выдержал Вальмонте, и в скрипучем голосе прорвалась усмешка. — Доволен, кузнец? Или тебе всё мало, северянин?

Я не дал лицу дрогнуть.

Постоял ещё, глядя на монеты, потом подошёл к старику.

— Благодарю, — сказал я. И сказал это так, как редко что говорю — от самого сердца. — Чертовски приятно, мастер Вальмонте, когда работу оценивают вот так. По правде.

Он крякнул, будто я его смутил, отвёл зоркий взгляд в сторону горна.

— То-то, — буркнул он. — Считай это знаком. Гильдия с тобой работать хочет и дальше. Не обещаю, что всякий раз столько отсыплем, ты пойми. — Он поднял корявый палец. — Этот заказ был особый. Судьбоносный, чтоб его. От него зависели не только Великие Горны, а, может, и все Вольные города разом. Оттого и цена. Другие заказы будут проще и дешевле. Но знай одно, парень: ежели тебе работа понадобится — Гильдия Ядра в первых рядах встанет, чтоб её тебе дать. Уговор?

Я подумал.

— Хорошо, — сказал я. — Если буду там, где будет Гильдия — приду к вам первым. Такое не забывается.

Вальмонте вытянул руку в мозолях и старых рубцах. Я сжал её, и он тряхнул мою крепко.

— Вот и добро, — сказал он и, не отпуская сразу, шагнул ближе, понизив голос. — Ты мне вот чего скажи. Цитадель-то тебе чего посулила за второе железо? За то, чтоб Спящего усыпить.

— Цену не обговаривали, — ответил я. — Иль-Примо сказал — проси, что хочешь.

Вальмонте отпустил руку и цокнул языком, недовольно поведя головой.

— Не обговаривали, — повторил он. — Тьфу. Так дела не делаются, парень. Сколько работа стоит — всегда наперёд уговаривай, до последней монеты, покуда за молот не взялся. После уже поздно.