Тарелка на стене вдруг смолкла на полуслове. Щелчок, шорох. Потом:

— Внимание! Говорит Москва.

Голос был молодой, звонкий, но я его узнал сразу. По кинохронике. «От Советского информбюро». Левитан. Сейчас ему, наверное, двадцать с небольшим.

Клавдия Николаевна отложила кисточку и повернула ручку громкости. Боец у стеллажа с подшивками выпрямился и снял пилотку, сам не понимая зачем.

— Передаём Постановление Президиума Центрального Исполнительного Комитета Союза ССР.

Освободить товарища Ягоду Генриха Григорьевича от обязанностей Народного Комиссара Внутренних Дел Союза ССР.

Назначить товарища Ягоду Генриха Григорьевича Народным Комиссаром Водного Транспорта Союза ССР, освободив от этих обязанностей товарища Пахомова Николая Ивановича, с переводом его на другую работу.

Назначить товарища Ежова Николая Ивановича Народным Комиссаром Внутренних Дел Союза ССР, с оставлением его по совместительству секретарём ЦК ВКП(б) и председателем Комиссии партийного контроля при ЦК ВКП(б).

Председатель Центрального Исполнительного Комитета Союза ССР — М. Калинин.

Секретарь Центрального Исполнительного Комитета Союза ССР — И. Акулов.

Москва, Кремль.

Щелчок. И снова музыка, бодрая, духовой оркестр.

Клавдия Николаевна так и держала в руке штамп, занесённый над формуляром. С кисточки на стол капнул клей.

Ого, быстро!

Месяц назад, во сне, Сталин сказал: «Поставлю вопрос на ближайшем Президиуме». И поставил. Сон опять не соврал. В моей истории Ягоду сняли осенью тридцать шестого. А здесь апрель тридцать пятого заканчивается. Полтора года разницы, и это сделал я! Чего уж там, горжусь…

Нарком водного транспорта. Баржи, пароходы, речные пристани. Генрих Григорьевич, повелитель буксиров. И вот что смешно: в моей истории именно наркомат водного транспорта через три года станет почётной ссылкой для самого Ежова. Туда его задвинут перед арестом. А здесь игра развернула всё зеркально.

Когда Ягоду арестуют? В моей истории — через полгода после снятия, весной тридцать седьмого. А потом процесс, вместе с Бухариным и Рыковым, и расстрел. Но тут правила другие. Мои правила. Одних признаний мало, нужен вещдоки, нормальное следствие. Может, и не арестуют вовсе. Будет плавать по Волге на служебном пароходе и считать баржи.

Я обернулся. В дверях стоял Шалва Ираклиевич. Последние слова радио он явно слышал из коридора. Покачался с мыска на пятку и обратно, тяжелым взглядом посмотрел на тарелку.

— Слышали, Шалва Ираклиевич?

— Да, дорогой. Слышал.

— Как это отразится на нашем деле?

Особист посмотрел на меня, потом на Клавдию Николаевну, которая снова старательно намазывала клеем корешок и очень внимательно ничего не слушала. Жена комиссара.

— Пойдём, дорогой, выйдем. Покурим.

На крыльце клуба было солнечно и пусто. Над плацем кружили ласточки, со стороны конюшен тянуло навозом. Шалва Ираклиевич достал портсигар, протянул мне, я отказался. Он закурил сам, выпустил дым вверх.

— Я, дорогой, и сам пока не знаю. — Он пожевал мундштук. — Ягоду сняли. Значит, уйдут и его люди. Не сразу, конечно. Николай Иванович человек аккуратный, бумажный, он сначала Москву перетряхнёт, центральный аппарат, Лубянку. Пока до республик доберётся, до Киева, до областей…

— Устоит ли Розанов?

— Вот. — Он поднял палец. — Правильный вопрос задаёшь.

— Тогда надо ускорить согласование по мосту.

— Да. Сегодня же займусь, позвоню. — Шалва стряхнул пепел через перила. — Розанову это теперь нужнее, чем нам, понимаешь? Новый нарком — новые глаза. Надо показать, что в Одессе не спят. Учение, проверка охраны особо важного объекта, выводы, предложения… Такую бумагу в Москве прочтут. Могут заметить. Могут и вытащить наверх.

— Он из гвардии Ягоды?

— Нет. — Шалва покачал головой, твёрдо, без раздумий. — Самостоятельная фигура. В ЧК с восемнадцатого года. Его ещё Дзержинский вытащил и назначил. Ягоде он ничем не обязан.

Шалва затянулся, прищурился на солнце.

— Может, и пойдёт теперь наверх, — сказал он. — И я с ним. Как карты лягут.

Глава 29

Горн рванул посреди ночи, и сразу за ним заорал дневальный:

— Взво-о-од! Тревога!

Я слетел с койки раньше, чем понял, что проснулся. Галифе, портянки, сапоги, гимнастерка, портупея, наган, планшет. Часы на тумбочке: час двадцать. Фуражку не забыть… В коридоре уже грохотало. Тревога не учебная: учебную Олейников объявлял по субботам под утро, для порядка, и всегда предупреждал меня накануне, чтобы я не поднял взвод быстрее всех и не выставил остальных в дурном свете.

Через шесть минут взвод стоял на плацу в полной выкладке. Винтовки, подсумки, противогазы, лопатки, у четверых ППД, у снайперских пар винтовки в чехлах. Весь полк строился вокруг нас, роты подбегали, кто-то тащил пулемёт на катках, и катки гремели по камням. Фонари «летучая мышь» у дежурных качались, по лицам бегали тени. Небо в облаках, луны нет.

Никто ничего не понимал. Начальство бегало с белыми лицами. Мимо пронёсся комбат Зотов без фуражки, за ним вестовой. У штаба хлопала дверь, горели все окна.

— Фомин, — сказал я, повернувшись к старшине. — Ты всегда все знаешь. Что случилось?

Старшина стоял рядом, застёгнутый на все пуговицы, будто и не ложился.

— Не могу знать, товарищ командир. Вестовой прибежал, сказал «тревога», «в ружье», и всё.

В строю шептались. Я разбирал обрывки: «румыны перешли границу», «да какие румыны, тут бы уже снаряды падали, округ проверяет», «а я говорю, война, у меня кум в Тирасполе…»

— Разговорчики! — рявкнул Фомин, и шёпот сдох. Потом повернулся ко мне, понизил голос: — Товарищ командир. Сходить бы в штаб, выяснить…

— Взвод на тебе.

* * *

В штабе было накурено. Плахов стоял над картой, прижав к уху трубку телефона, и орал в неё, что ему нужна застава, и срочно. Увидев меня, произнес:

— Ковалёв. Хорошо, что сам пришёл. Садись. Хотя нет, стой, сидеть некогда.

— Что случилось, товарищ начштаба?

— Бегунок у нас. — Он ткнул пальцем в лист на столе. — Вторая рота. Красноармеец Лупу Ион Георгиевич, двадцать два года, призыва прошлой осени. Стоял часовым у склада горючего. В ноль пятьдесят разводящий пошёл со сменой, а поста нет. Ни часового, ни винтовки. Подсумок с патронами тоже унёс. Тридцать патронов.

— Во сколько последний раз его видели?

— Предыдущая проверка была в двадцать три сорок, всё было в порядке. Значит, ушёл где-то между. Час, а то и полтора форы.

Я посмотрел на карту. Склад ГСМ в северном углу городка. От забора до Днестра километров пять, если напрямую, через огороды и балку. Полтора часа — за это время можно дойти до воды и даже не запыхаться.

— Откуда он родом?

— Суклея. Это тут, на нашем берегу, рядом. Отец помер. А мать с братом на той стороне, в Варнице, под Бендерами. — Начштаба помолчал. — С восемнадцатого года, как граница прошла по реке, так и живут.

— Если он уйдёт через Днестр…

— Беда, — сказал начштаба. — Большая беда, Ковалёв.

Дверь распахнулась, и в штаб вошёл Гогоберидзе. Фуражка ровно, лицо свежее, бритое, будто его подняли не с постели, а с чашки кофе. Кивнул начштабу, кивнул мне. Глаза ласковые, как всегда. От этой ласковости у меня всегда начинало ныть под лопаткой.

— Погранцов подняли, — сообщил он. — Дейнека своих на берег выставил от Парканов до плавней. Собак везут, через час будут. — Он снял фуражку и провёл ладонью по волосам. — Поймаем за ночь, последствий не будет.

В штаб с нецензурными матюгами зашли Олейников с комбатами и взводными. Сразу стало шумно, все закурили, столпились у карты.

— Почему он сбежал? — спросил я.

Гогоберидзе посмотрел на меня. Долго, со вниманием. Мне показалось, он решает, сколько мне положено знать.