Дверь закрылась. Шаги затихли в коридоре — сначала отчётливые, потом всё тише, пока не растворились в обычном гуле улицы.

В кабинете воцарилась тишина. Берта постояла неподвижно, глядя на закрытую дверь. Потом медленно вернулась к своему месту, опустилась на стул, откинулась на спинку, прикрыла глаза. И через плечо, не оборачиваясь, бросила в угол, где высились огненные перья:

— Вылезай.

Урок тридцать второй

Поздний вечер опустился на дворец тяжёлым пологом. Тишина стояла такая, будто все обитатели, словно сговорившись, легли спать раньше обычного — притихли даже те слуги, что обычно сновали по коридорам до рассвета. Но не всем суждено было разделить это всеобщее затишье.

В кабинете Владыки горели свечи. Много свечей — десятки огоньков дрожали, отбрасывая на стены пляшущие тени, которые делали и без того мрачное помещение ещё более зловещим. Пахло почти осязаемым напряжением, которое возникает, когда в одной комнате собираются враги, ненавидящие друг друга, но вынужденные соблюдать приличия.

Маэль сидел за своим столом — заваленным документами так плотно, что за ними почти не видно было его самого. Он не поднимал головы. Только перо двигалось по бумаге — скрип, пауза, скрип, пауза.

По одну сторону от него в тяжёлом кресле с высокой спинкой восседала Морэн: руки сложены на коленях, спина прямая, холодный взгляд, направленный на гостью.

По другую сторону, ближе к двери, стояла Гохия. Стояла — потому что сесть ей не предложили.

— Ты так и будешь молчать? Или всё-таки соблаговолишь объяснить, где твоё дитё?

Гохия дёрнула плечом — таким движением, которое у любой другой женщины сошло бы за нервное, но у неё выглядело как ещё один способ привлечь внимание.

— Если бы я знала, где моя дочь, — протянула она с нарочитым спокойствием, — я бы не стояла здесь посреди ночи, пытаясь выяснить это у вас.

— У нас, — поправила Морэн ледяным тоном. — У нас ты пытаешься это выяснить. Хотя, глядя на твой наряд, создаётся впечатление, что ты пришла сюда с совершенно иной целью.

Гохия вспыхнула и накрыла рукой декольте.

— Как вы смеете? Я мать! Я имею право беспокоиться!

— Ты имеешь право молчать, когда с тобой не разговаривают, — отрезала Морэн. — Имеешь право помнить своё место. Имеешь право не позорить этот дом своим… — она сделала паузу, обводя взглядом платье Гохии, которое явно было создано для того, чтобы напомнить мужчинам, что она ещё вполне дееспособна, несмотря на возраст, — …своим трауром.

Гохия стиснула пальцы на груди — она даже почувствовала боль, но не подала виду. Только дыхание участилось и стало прерывистым.

— Моя дочь исчезла, — зашептала она. — А вы сидите здесь и обсуждаете мой гардероб?

— Твоя дочь, — Морэн выделила это слово с особым презрением, — исчезала и раньше. Исчезала и возвращалась. Почему ты решила, что сейчас что-то изменилось?

— Потому что сейчас… сейчас она просто ушла. Не попрощалась. Не оставила записки.

Морэн усмехнулась.

— Может, потому что ей наконец-то надоело притворяться?

— Вы не смеете…

— Я смею всё, — перебила Морэн. — Я смею напоминать тебе, кто твоя дочь на самом деле. И я смею требовать, чтобы ты убралась из этого кабинета, пока я не потеряла терпение окончательно.

Гохия перевела взгляд на Маэля — ища поддержки, ища хоть какого-то знака, хоть капли внимания, однако он был глух и нем.

— Ты… вы-вы!.. Вы ничего не скажете?.. — вовремя опомнилась она. — Владыка? Она ведь ваша супруга.

Маэль перевернул страницу. Морэн же медленно поднялась с кресла и подошла к Гохии вплотную.

— Хватит притворяться, — произнесла Морэн тихо, почти ласково, и от этой перемены у Гохии побежали мурашки по коже. — Мы все знаем, почему Лили нет.

Гохия замерла.

— Проклятая ночь, да? — улыбнулась Морэн. — Так что убирайся, Гохия. Пока я не сказала вслух то, о чём все молчат.

Гохия отшатнулась. В лице её не осталось ни кровинки — только белая, как мел, кожа и огромные, расширенные зрачки. Она развернулась и вылетела из кабинета, даже не попрощавшись.

Морэн же медленно повернулась к сыну. Он сидел всё так же, склонившись над бумагами, и только сейчас стало заметно, как побелели его пальцы, сжимающие перо. Как напряглась спина. Как едва заметно дрогнула рука, когда дверь хлопнула.

— Ты мог бы её остановить, — теперь Морэн заговорила с ним. — Сказать хоть слово.

Маэль промолчал.

— Или хотя бы посмотреть на меня. Я всё-таки твоя мать.

Перо остановилось. На миг — всего на миг повисло в воздухе, а потом продолжило скрипеть по бумаге.

— Значит, всё-таки проклятая ночь, — произнесла она в пустоту. — Как предсказуемо.

Она подошла к окну, раздвинула тяжёлые портьеры. За стеклом было темно — хоть глаз выколи. Ни звёзд, ни луны. Только чёрное, непроглядное небо, нависшее над миром, как приговор.

— Знаешь, что самое страшное в проклятиях? — спросила она, не оборачиваясь. — Не то, что они сбываются. А то, что они сбываются каждый раз, и ты ничего не можешь с этим сделать. Ни-че-го.

Маэль наконец поднял голову и устало посмотрел на мать.

— Я знаю, — сказал он тихо. — И всегда знал.

Он снова опустил голову к бумагам. Перо заскрипело.

Морэн постояла ещё немного у окна, вглядываясь в темноту, будто ждала, что оттуда появится ответ. Потом медленно направилась к двери.

— Проклятый тенир… — бросила она через плечо. — Проклятый ребёнок — лишь плод этого проклятого брака.

Маэль остался один. Перо скрипело — скрип, пауза, скрип, пауза. Огоньки свечей дрожали, отбрасывая на стены пляшущие тени. За окном чернела ночь — бесконечная, непроглядная, как будущее.

И только сейчас, в полной тишине, стало заметно, что документ, который он так старательно исписывал, остался чистым: перо двигалось по бумаге, но чернила не оставляли следа.

Тем временем в дворцовом саду

Поздний вечер давно перешагнул в почти ночь, но сад, иссохший и заброшенный, казалось, не замечал времени.

Некрия сидела на пожухлой, давно мёртвой траве, поджав под себя ноги и обхватив колени руками. В этой позе было что-то детское, беззащитное — и одновременно настороженное, готовое в любой момент вскочить и убежать. Рядом с ней, развалившись, сидел Унсин. Он не просто сидел — он рассказывал. И рассказывал так, что, казалось, сам воздух вокруг них начинал вибрировать, подстраиваясь под ритм его голоса.

— ...и представляешь, Нека, — говорил он, жестикулируя с таким воодушевлением, что она невольно следила за его пальцами, рисующими в воздухе невидимые картины, — этот господин из Забытых земель, с бородой до пояса и золотыми зубами, решил, что раз я пришёл к нему без свиты, значит, я самозванец. Метлой замахнулся, но како-о-ой! Она была сделана из перьев райской птицы: яркая и неимоверно тяжелая. И он размахивал этой метлой, как знаменем, кричал на всю округу: «Воры! Самозванцы! Хватайте их!» А я бегу впереди, спотыкаюсь о ковры, о корзины с фруктами, и понимаю, что забыл на прилавке мундштук матери.

Некрия фыркнула, зажимая рот рукой, чтобы не рассмеяться в голос. Она почти забыла, как это бывает — просто сидеть и слушать, не думая о долге, об опасности, о том, что кто-то на тебя смотрит. Акто-тосмотрел.

Поодаль, облокотившись плечом на ствол иссохшего дерева, стоял Ноктифер. Он не вмешивался в разговор, не пытался приблизиться, не подавал голоса, а только стоял, прислонившись к коре, и смотрел. Его поза казалась расслабленной — рука в кармане, нога слегка согнута, взгляд устремлён куда-то в сторону, но Некрия кожей чувствовала это внимание. Оно было как невесомое, но постоянное давление — не тяжёлое, но ощутимое. Она знала, что он там. И Унсин знал. И сам Ноктифер знал, что они знают. Но никто не подавал виду.

— А что госпожа Гохия? — подхватила Некрия, когда смех отпустил её, — что с мундштуком?

— Ничего достойного, — покачал головой Унсин. — Мне он незачем, а вот метла-а-а.