Они все сошли с ума? Может, праздник? Это упущение! Теперь новости о загадочной смерти будут не самыми главными в городе. Но неужели Зарина не знала?

Алатрион принялся вслушиваться в разговоры горожан.

— Ну, теперь заживём! Наконец то, избавились!

— Тише! Не избавились ещё!

— Не скажи! Без него всё же легче жить станет!

— Неужели, новую трубу построят⁈

— Да, кто ж их знает? Я нашим не верю! Разве что римляне возьмутся!

— Только на Рим одна надежда! Там умеют воду проводить! Не то, что наши жулики!

Ничего не понятно, Алатрион вернулся к площади перед храмом Геракла. Сейчас она разительно отличалась от предутренних часов. Её заполонило множество народа. Алатрион даже не смог протолкнуться туда, где оставил тело. Пришлось просто ждать развития событий.

Народ на площади всё больше помалкивал, даже странно. Это ведь эллины, не могут просто так стоять и молчать.

Вскоре всё прояснилось. На ступени храма вышел Филократ. Толпа заволновалась. Алатрион протиснулся ближе, расталкивая народ.

Филократ поднял руки, призвал людей ко вниманию.

— Жители славного Херсонеса! Сограждане! Беда случилась! Горе, что словами не описать! Убит наш великий собрат! Смерть настигла архонта Никострата! На рассвете вот здесь, на этом самом месте нашли его бездыханное тело. Почти в самом храме! Но это не всё, что вы должны узнать! Убийцы надругались над его телом, выпустили всю кровь из жил! И это не самое страшное! Есть подозрение, что её выпили!

По толпе пробежал ропот.

— Так что это не просто убийство. Нет! Это святотатство!

Филократ сделал полшага навстречу толпе, картинно перекинул плащ через плечо. А потом продолжил уже другим тоном. Будто актёр на сцене, который изображал трагического героя. Эдипа, например, как подумалось Алатриону.

— Да, это страшное святотатство! Убить виднейшего гражданина! С особой жестокостью! Сделать это в храме Геракла! Да и ещё оставить знак убийцы! Крест и рыбу!

Толпа ахнула.

— И виновные даже не скрываются! Это христиане! Проклятые безбожники!

Филократ прервал речь на несколько мгновений. Похоже, он решил сделать некую паузу, немного помолчать для усиления трагизма. Потом снова собрался заговорить, но ему не дали. Из толпы раздался голос:

— Никострата убили христиане⁈ Подох, кровопийца! Спасибо им!

Филократ замотал головой, попытался разглядеть того, кто об этом сказал. Но не смог. И продолжил вещать заранее заготовленное:

— Вина за его смерть лежит на христианах…

— Да, не, это не они! Это вы сами его зарезали, чтобы доходами от воровства на водоводе не делиться! А теперь пытаетесь спихнуть на каких-то сектантов, которых три калеки и пара нищих на весь город, — раздался из толпы разгневанный голос.

— Эй! Кто тут такой храбрый? — выкрикнул Филократ.

Из толпы вышел молодой мужчина, в тёмном хитоне и плаще.

— Ну, я это, — спокойно сказал он, — дальше что? Скажешь — неправда?

Толпу будто прорвало. Со всех сторон начали кричать:

— Сам ты кровопийца!

— Сколько наворовал⁈ Сколько труба на самом деле стоила?

— Из-за тебе и Никострата вода в городе золотой стала! А теперь на других вину валите!

Филократ пытался что-то сказать, но его голос потонул в ропоте людей. Алатрион чувствовал, что его тоже захватывает странное наваждение. Ему тоже хотелось кричать вместе со всеми. Он знал это чувство растворения в толпе, по своей прежней жизни. Но теперь даже его особое существование с колдовскими способностями не избавляло от участи всех остальных.

Алатрион изо всех сил расталкивал народ, он с трудом прорвался сквозь толпу и отошёл в сторону от храма. Последнее, что он увидел, это как Филократ спешно удирает с площади, спрятавшись за спины телохранителей. А те уже сцепились с напирающими горожанами. Вслед архонту летели комья земли.

Филократ объявился в доме Зарины изрядно помятым и растерянным. Белоснежный гиматий испачкан в пыли, лицо расцарапано. Собрание народа он покинул не без потерь. Однако не особо радовался, ибо Зарину он опасался куда больше, чем херсонеситов.

Филократ сел на обеденное ложе в андроне, и опустил глаза долу, стараясь взглядом не встречаться со жрицей. Алатриону он напомнил подростка, который ждёт неминуемого наказания от сурового отца.

Стриксу тоже не хотелось находиться здесь. После крови Никострата ощутимо клонило в сон. Может потому, что архонт частенько злоупотреблял неразбавленным вином? Алатрион усмехнулся собственным мыслям. Нет, конечно, это чушь. Но неудача Зарины его забавляла, что уж скрывать. Сейчас он не только не пытался спрятать от варварской ведьмы свои злорадные мысли (то было невозможно), но и без стеснения выпячивал их. Смотри, дорогая, я весь, как на ладони.

— Так и вышло всё. Сделал, как ты велела. И христиан обвинял, и тело показывал, и вырезанный на груди крест, и рыбу, — оправдывался Филократ.

— Только горожане не поверили, что это сделали христиане, ну, и обрадовались избавлению от казнокрада, — не удержался и влез Алатрион, — кто ж знал, что херсонеситы ненавидят собственную власть сильнее, чем боятся неизвестных убийц.

— Уста затвори, пес смрадливый! — закричала Зарина. Но разгневалась она не архонта, а на Алатриона.

— Да, украли мы на трубе, сознаюсь, — тихо, почти шёпотом сказал Филократ, — ну, немного, но так ведь есть там вода. Бывает. Иногда.

Зарина обожгла взглядом незадачливого архонта, но промолчала.

— Прости меня, благословенная! — вдруг заголосил Филократ.

Он бросился в ноги Зарине и принялся целовать край её хитона. Тот от неумеренного усердия лобызателя обнажил бедро женщины. Зарина с досадой вырвала из рук Филократа подол и оттолкнула архонта. Тот покачнулся, но устоял. На коленях.

— Исправлю я! Всё исправлю! Искуплю вину, прости только!

— Крови напився, як комар, а ныне тешишься, — злобно прошипела Зарина в сторону Алатриона.

— Я и без одобрения охлоса христиан изгоню, — Филократ опять подполз на коленях к Зарине. Он очутился в опасной близости от её подола, отчего ведьма снова пнула архонта.

— Что творити ныне хощем? — Зарина в раздражении обратилась к Алатриону.

Тот демонстративно отвернулся, прошёл к столику, где стояла ойнхойя и две чаши. Наполнил одну, полюбовался чеканкой на серебре и глубокомысленно изрёк:

— Сдаётся мне, господа мои хорошие, это была комедия.

Он отпил вино, скривился и пробормотал себе под нос:

— Какая гадость эта ваша бормотуха… И кто был тот дурак, что поверил Бассарею, будто это годная замена крови?

— Чего ты тамо баешь? — прорычала Зарина.

— Если почтенный Филократ переоценил себя, и не знал, что херсонеситы рады избавиться любой ценой от столь неумных и вороватых архонтов, то всё уже сделано, — сказал Алатрион, — и исправить нельзя. Чего ты добьёшься бездоказательным обвинением? Тебе ведь очевидно, Энодия, никакие гонения и кары, создание мучеников, не пресекают поток жаждущих крещения, а лишь умножают его. Так? Ты проигрываешь души, госпожа моя. Ты близка к отчаянию, ибо видишь, здесь, на задворках Ойкумены, творится такое, что с тем же успехом потом эти «смотрящие» провернут и в Риме. Рано или поздно. Цепляешься за соломку. Но вышла в итоге не то комедия, не то сатировская драма. Если нужен мой совет, то я бы рекомендовал оставить эту затею. Поставь для начала в Херсонесе честных людей, чьей смерти охлос не будет радоваться, словно празднику.

Зарина молчала. Она рассеянно смотрела на тусклый огонёк лампы, который слегка колебался от сквозняка. Долго глядела, но против ожидания Алатриона огонь не разгорался сильнее. Наоборот, он едва не погас, когда Филократ снова попытался встать и обнять её колени.

— Нема избора! Взвароту не быти! — мрачно сказала жрица.

Алатрион смотрел на неё с затаённым удивлением. Он и не надеялся стать свидетелем слабости и растерянности той, что способна обратить его в ничто щелчком пальцев.