– Тогда кого вы пошлёте к Совершенным?
– Ну-ну, М. Рейнз, не стоит переживать за свой отказ. Думаю, я пока могу повременить с Совершенными
– Хорошо, и что я должен делать на острове Мариголд?
– На нём есть старый человек, которого ты хорошо знаешь, как мне кажется. Старый рыбак. Его зовут Хуэрта. – Безмятежный замолча, ожидая моей реакции на эти слова.
– Я знаю его, – сказал я.
– Очень хорошо. Поприветствуй этого человека от меня и скажи ему, что я снимаю запрет с их колонии, так что любой, кто захочет вернуться в Принесённое Ветром, может сделать это. Затем возвращайся вместе с ним. Если это станет возможным, то я стану говорить с ним как один властитель с другим. – Наварх пересёк ковёр и подошёл вплотную ко мне. Я и забыл, насколько высоким он был. Он был ростом с самого маленького Совершенного. – Сможешь ли ты выполнить эту скромную просьбу для меня, Марк-Крайер?
– Да, мой повелитель.
– Тогда сделай это. Корабль будет ждать тебя на рассвете. Приди на набережную с первыми лучами солнца. – Он повернулся ко мне спиной и посмотрел на чудовищную рыбу в своём аквариуме.
– Да, мой повелитель.
Не оборачиваясь ко мне, он сказал:
– Я больше никогда ни о чём не попрошу тебя, Марк-Крайер.
После этой загадочной фразы я вышел.
Утром я отплыл на остров Барбос на Мариголде, где располагалась колония рыбаков. Человечество всё ещё имело корабли, но они представляли собой тонкие узкие судёнышки, напоминавшие своей формой женскую фигуру. У Марины было тело такого судёнышка, которое несло бремя наших ночей и нашей любви вопреки смерти. Корабль был любовью, и женщина была любовью. Возможно, зная этот факт, Совершенные разрешали нам строить морские суда, но они не позволяли нам иметь стремительные средства передвижения по земле и летательные аппараты (за исключением электромобилей на аккумуляторных батареях и лёгких деревянных планеров). В первые годы установления власти Навархов на Петле Охранника многие моряки надеялись на своих кораблях убежать от власти таких людей, как Осторожный Безмятежный. Однако мест для переселения не оказалось. Совершенные не позволили их кораблям куда-либо уплыть из Принесённоого Ветром. Поэтому каждое судно, отплывавшее из него, либо возвращалось, либо погибало смертью морских существ, куда более древних, чем человек. Но море продолжало существовать для нашей любви, и по нему плыли корабли, что отражали в своей форме образ женщины.
Хуэрта тепло приветствовал меня. Он помнил четырнадцать месяцев, проведённых мною на острове Мариголд в ссылке. А я помнил его.
Он был невероятно безобразным стариком с маленькими кривыми ногами и с подбородком, вросшим в его грудь. Фактически у него не было шеи, и ходил он, сильно выворачивая свои плечи назад, чтобы его голова и глаза могли смотреть вперёд. Его тяжёлый рот был так сильно сжат, что с лица не сходила уродливая гримаса. К счастью, от него шёл запах исключительно соли и рыбы, а не желчи и серы из-за особенностей химии организма.
Я стоял рядом с ним на берегу, и у меня в памяти всплыли замечательные картины прошлого: образы его народа пятнадцать лет назад, а также растерянного молодого члена совета, пачкающего свои руки физическим трудом, страдающего от зловония и духоты других людей, в существование которых он не вполне верил. Но я вернулся к ним. Правда только на три дня.
После того, как меня развлекли неуклюжими пиршествами и сентиментальными поездками в другие поселения, Хуэрта делегировал свою власть одноглазом мужчине лет двадцати или около того (у него на месте глазницы для другого глаза была гладкая безупречная кожа), и мы отплыли с острова Мариголд днём на третий день.
По пути домой в сумерках я взглянул на волны со стороны борта, смотревшего в открытое море, и мне показалось, что я вижу треугольный верхний плавник четырёх или пяти небольших акул. Но бирюзовый блеск воды затруднял восприятие, да и возле меня никого не было, чтобы подтвердить увиденное. В прошлый раз я видел акул (а это было и в первый раз, когда они танцевали передо мной свой жестокий танец) вместе с Хуэртой в его деревянной лодке. Пятнадцать лет назад. Может быть, эти гладкие рыбины вновь собираются перебраться поближе к человеку? Без всякой причины я думал непрерывно об Осторожном Безмятежном. И когда солнце, наконец, село, окрасив на прощание море в кровавый цвет, я испытал страшную депрессию и ушёл во внутренние помещения к людям.
Мы прибыли в Принесённое Ветром между полуночью и рассветом – я не мог точно определить время. Хуэрту забрали от меня три человека в форме, на которых были накинуты плащи. Они сказали, что ждут нас ещё с полдня и уверили меня, что доставят Хуэрту во дворец Наварха в полной безопасности. Он переночует на хорошей кровати, а утром встретится с Безмятежным. Я сказал «до свидание» своему старому другу и отказал жандармам в их приглашении пойти вместе с ними во дворец. Я решил лечь в собственную постель рядом с Мариной.
Однако, так как мы прибыли в очень неудобное время, у меня не было транспорта, чтобы добраться до Питонового Поместья. Но возвращаться на корабль мне не хотелось, и я зашагал вдоль чёрного бесстрастного корпуса корабля. Звёзды сверкали искрящими точками в ночи, и шаги мои гулко отдавались на каменных плитах.
В звёздном свете насаженные на колья в стене набережной отрубленные головы недавно казнённых фовистов казались гротескными, но я старался не смотреть на них.
Я уже почти решил разбудить кого-нибудь (даже, возможно, и самого Наварха, хотя для этого надо было пройти большой путь, да и к тому же я отклонил приглашение переночевать во Дворце), когда на улице показалась негромко грохотавшая лошадиная коляска. Как оказалось, она принадлежала капитану судна, крайне молчаливому человеку, который обронил со мной не более четырёх слов за всю поездку. Он сел в неё, спустившись с судна, как только она остановилась рядом с ним. В начале я попросил его отвезти меня домой, потом пришлось настойчиво уговаривать это сделать и в конце концов мне с неохотой пришлось просто приказать. Питоновое поместье было ему совсем не попути, и он всячески демонстрировал своё неудовольствие. Он не одобрял желание Наварха снять запрет с жителей острова, он выражал неприятие в мой адрес и он считал Хуэрту (если я правильно растолковал его упорное избегание встреч с рыбаком на своём судне) самым мерзким и отвратительным существом, с которым он когда-либо встречался. При этом удивительно, что его собственный возничий выглядел, как результат аборта – у него не было кистей рук, не было языка и от него несло запахом засохших экскрементов. Он правил повозкой, держа вожжи босыми ногами.
Наконец, показалось владение Прендиков – Фруктовый Сад. Зелёно-чёрные деревья переплелись своими кронами на фоне светлого ещё неба. Я с удовольствием спустился вниз, ничего не сказав двум своим очаровательным спутникам.
Питоновое поместье не было полностью в темноте. Огонёк горел позади витражного портика нашего дома у пальмы, который был украшен скульптурами. Огонёк для возвращающегося путника? Моё сердце забилось сильнее – мне так не показалось. Безмолвие на лужайке не соответствовало безмолвию нежных часов перед самым восходом солнца. Это было безмолвие совсем иного рода.
Я бросился к Питоновому поместью, ощущая во рту ядовитый привкус меди, словно там оказалась пригоршня старых медяков.
В прихожей на деревянном стуле, вырезанном из цельного куска дерева, сидел Ивз Прендик, который поднял измученные красные глаза, когда я вошёл. Его истончившиеся седые волосы комично торчали во все стороны, словно он только что встал с постели. Но так как его голова была слегка закинута назад, я увидел свежую рану-разрез, тянувшуюся от адамова яблока через подбородок до недовольно скривившейся губы. На мгновение мне даже показалось, что отец Марины мёртв. Но разрез был очень тонким, да и Прендик моргал, а также он выпрямился, сидя на стуле, и неуверенно поднял руку.
Было такое ощущение, что его голос словно исходит из раны на его шее.
