Подобно рыбам-дьяволам, имеющим щупальца, которые занимают жилища других морских животных, мы с Мариной переехали в это извилистое великолепное здание. Её отец называл его Питоновым поместьем. В первые годы жизни в нём мы редко употребляли это название, но это жилище предоставило нам такой же комфорт и уют, какой даёт питону не сброшенная ещё им кожа.

Я продолжал ожидать чего-то скверного. Марина делала эскизы, рисовала акварелью, занималась на огороде – на том участке, где было много солнечного света. Я совершал поездки в Затопленную Библиотеку. В ней я собирал материалы для сравнительной письменной истории периода, предшествовавшего первому холокосту. По вечерам мы иногда ходили в гости к марининым родителям. Ивз рассказывал мне, что происходит на заседаниях совета у Наварха, Меланта сплетничала со своей дочерью, словно они были одногодками. Также я продолжал писать стихи, многие из которых были лучшими из всего, когда-либо мной написанного. И, конечно, мы с Мариной не чувствовали той скучной рутины, которая постепенно охватывает всех супруов. Дети не возникали в результате нашей любви, да мы и не ожидали их.

Тем не менее, я продолжал ждать – не детей, а расплаты, которая неизбежно наступит.

По случаю я как-то столкнулся с Навархом. Он поинтересовался, чем я занимаюсь, принёс свои наилучшие пожелания Марине, и никак не коснулся вопросов, касающихся текущих дел Принесённого Ветром. И хотя я продолжал ждать расплаты, но моя память постепенно начала затуманиваться. Я не мог даже себе объяснить, почему я беспокоюсь по этому поводу. Откуда может придти расплата?

Проходили годы. Ничто не намекало на то, что Осторожный Безмятежный замышляет против нас своё отложенное мщение. Неужели нам с Мариной уже ничто не угрожало? Неужели у Наварха была совесть и способность прощать?

Но кое-что всё-таки случилось, заставившее меня понять тщетность этих надежд.

В 5306 году на улицы по команде Наварха вышли жандармы. В первый день они убили кучу фовистов (вооружённые ружьями противостояли тем, у кого были в руках только камни, бутылки и рогатки) – сражение длилось три часа и привело к гибели восьмидесяти двух неучей-доходяг, которые, даже умирая, не понимали, сколь безнадёжно их положение. На каменных плитах набережной почти год сохранялись огромныя кровавые пятна, которые постепенно исчезали под действием естественной коррозии, вызванной солёной водой и голубиным помётом. В последующие дни жандармы убили не так много, но, разъезжая верхом по набережной, они стреляли в каждого взрослого, у которого был оборванный вид и остекленевший взгляд, – и так они убили ещё тридцать или сорок человек. Но всё-таки даже самые тупые из фовистов догадались, что надо держаться подальше от районов, где бывает патруль. Некогда неистовые стаи, хотя и ничем не сплочённые, если не считать бездумное буйство, распались на жалкие кучки недо-людей. Проявив жалость, жандармы стали задерживать этих несчастных вместо того, чтобы расстреливать их.

После этого произошли публичные казни. Чтобы сэкономить боеприпасы и не перетруждать огнестельное оружие (правительство производило всё это в малом количестве и только для собственных нужд), Безмятежный издал указ, по которому захваченные фовисты должны были быть обезглавлены. На нескольких возведённых на берегу залива эшафотах клинок опускался непрерывно просто немыслимое число раз – садисты из совета Наварха и сосчитать не могли сколько. Толпы охали от каждой новой восхитительной инсценировки, а вытекшая кровь привлекала другого рода поклонников – мух-падальщиц, которые переливающимися сине-зелёными гроздьями нависали над пропитываемыми кровью эшафотами.

Большинство населения Принесённого Ветром приняло эту практику с восторгом и одобрением. А разве могло возникнуть социальное негодование, и при этом Наварх с ним бы не справился? Но восторг и одобрение продолжались и тогда, когда жандармы стали устанавливать вдоль стены на набережной на расстоянии четырёх метров друг от друга пики, с унизанными на них отсечёнными головами фовистов.

Я вспомнил, что однажды рассказывал Безмятежному о традициях Елизаветинских времён украшать лондонский мост таким же вот образом. Я часто обнаруживал, что косвенно нередко способствовал варварству этого человека. И осознание всех таких фактов принуждали меня невыносимо страдать.

Мы с Мариной почти всё своё время проводили во Фруктовом Саду. Питоновое поместье было изолировано, находилось далеко от городских улиц и в безопасности. Никто из нас не хотел отправляться в Принесённое Ветром и созерцать реальность насаженных на пики голов, бессмысленно пялящихся в глубь острова. К тому же я не хотел, чтобы мне указали на неспособность моего вмешательства в эти дела или на конечный результат такого вмешательства. Кроме того, Наварх несомненно продолжал считать, что у меня есть непогашенный должок, взыскание которого он непременно отложил. Моё беспокойство было слишком велико, чтобы навешивать на себя ещё один долг. По этим соображениям я отмёл любые свои ответные действия.

В 5307 году я имел только одно известие о Навархе, которое мне сообщил Ивз Прендик, у которого по-прежнему сохранялись статусы личного врача Безмятежного и члена совета Наварха. Прендик сообщил мне, что Безмятежный никогда не вспоминал ни меня, ни Марины, а также о том, что здоровье этого старого головореза можно охарактеризовать как очень великолепное. Как и я, Прендик не знал, сколько лет было Наварху: казалось, он правил Принесённым Ветром вечно, и надо быть полным идиотом, чтобы надеяться на его скорую смерть.

Где-то в это время мы с Мариной отметили у её отца одну странную вещь. Хотя он часто восхищался физическим здоровьем своего главного пациента, он стал очень много времени проводить, либо наблюдая за состоянием Наварха, либо в операционной театра хирургии, в которой он (Прендик) в молодости и обучился врачебной профессии. Прендик ничего не рассказывал о своих длительных отсутствиях, если только не считать сообщений, что Безмятежный ничем не болеет.

– Я занимаюсь некоторыми сложными экспериментальными вещами по приказу Наварха. И я не могу ничего о них рассказывать. Не имею права, – говорил он, после чего сразу замолкал или выходил из комнаты.

В ближайшие три месяца он стал сильно раздражительным, посерел лицом и выглядел очень рассеянным. В свою очередь, я стал относиться к нему с подозрением, хотя продолжал любить и очень уважать Марининого отца. Что случилось с Прендиком? Чем он озабочен? Что он имел в виду, говоря «сложные экспериментальные вещи»?

Одержимый всеми этими вопросами и непонятным страхом, тяготившим меня в течение восьми лет, я пришёл к выводу, что инструментом мести Наварха станет Прендик. Осторожный Безмятежный вынудит отца Марины совершить предательство. И в чём будет заключаться это предательство, я догадаться не мог.

Но я ошибался. Наварх не нуждался в помощниках – ему хватало собственных недоверия и хитрости. Тогда я этого не понял, однако день расплаты стремительно приближался.

В годовщину нашей свадьбы, в первый новогодний день 5308 года я получил в Питоновом поместье извещение, что Его Превосходительство Осторожный Безмятежный желает моего прибытия в покои Наварха в только что отреставрированном административном здании. Немедленного. Без какой-либо задержки. Этот комплекс башен в стиле рококо возвышался над городом Принесённого Ветром с холма, который возвели Совершенные на некотором удалении от залива. Я знал, что мне потребуется около двадцати минут, чтобы добраться туда от владений Прендика. Как раз тогда наступит полдень – час, когда мы обменялись с Мариной нашими клятвами.

Теперь, когда столь ожидаемый мною момент наступил, я почувствовал себя крайне странно – меня охватило смирение и оцепенение. Даже слёзы Марины не могли разбить скорлупу этого пластичного равнодушия, в которое я впал. Мы прожили с ней вместе семь полных лет. Что ещё хотели получить от жизни два эфемерных паразитических существа? Земля не была создана для таких людей, а мы обманывали её семь плодотворных лет.