Отголоски этих выстрелов потом ощущались от Дворца до набережных. Потому что я оставил Жандармерию без руководителя, так как сила, должным образом организованная, могла сместить меня. В результате я не мог покинуть свои личные апартаменты и залы заседаний, боясь, что какой-нибудь фанатик похлеще Молиньера убьёт меня на улице. Во Дворце самые молодые члены совета встречали меня со сдержанной учтивостью и шептались за моей спиной.
Но Прендик, который сейчас практически не был загружен нашей добровольно навязанной ему работой, днём всегда был рядом со мной, «контролируя моё здоровье». Пока все другие правительственные чиновники погрязли в интригах, он продолжал информировать меня об успехах нашего пациента. Казалось, он совершенно не представлял, насколько ненадёжно моё положение на посту Наварха. Он думал только о Безмятежном, о нашей великолепной псевдоакуле.
– Он не есть, – сказал Прендик однажды днём, находясь в моих апартаментах. – Боюсь, он теряет силы быстрее, чем приобретает их.
– Почему он не ест?
– Чтобы лишить нас возможности отомстить ему, Марк-Крайер, – ответил Прендик. – Какая-то часть его сознания функционирует, преследуя цель свести наши усилия к нулю. Он желает себе смерти. Но я борюсь с его волей, накачивая его наркотиками и кормлю внутривенно.
– И он становится крепче?
– Я не знаю, он ведь не естественное существо. Знаешь, что я услышал однажды о нём от простого рыбака?
– Нет. И что?
– Что Безмятежный и библейский Адам – это один и тот же человек. Рыбак утверждает, что Адам в действительности не умер, а странствует по Земле, проклиная своё падение и собственную кротость перед Богом после того, как был изгнан из Рая. Никто не знает, когда Безмятежный родился, поэтому старый рыбак верит в эту историю и считает, что Безмятежный и есть Адам.
– Легенда, – сказал я. – Легенда о необновляемом Адаме. Она принадлежит глубокой античности, но не заслуживает почтения.
– Ну, если это так, – ответил Ивз, – то мы с ней покончили.
– Да, надеюсь, что покончили. Ну, или необновляемый Адам на пути к своему концу. Вечному. Разрушая наши планы относительно него. Если необновляемый Адам и есть Безмятежный.
– Я не хотел бы терять его, когда мы закончим нашу работу. Если он умрёт, я хотел бы создать другое существо, похожее на него – только более аккуратно и не совершая ошибок. Теперь я знаю, как это сделать
Я ничего не ответил ему на это. К нему слегка вернулся прежний цвет лица после нескольких успешных ночей тяжёлого с пробуждениями сна, но он ещё на всё смотрел под каким-то кошмарным, перевёрнутым углом зрения. Перенёс ли Прендик свою любовь с памяти о дочери на другое своё детище? Фактически заключённый в Верховном Дворце своей страны, которой я якобы управлял, я не понимал, как он может так пристраститься к акуле, пускай и сделанной из человека. Возможно, гордость за собственные успехи, но никак не постоянная привязанность. Возможно, и спонтанное благоговение, но никак не любовь.
Когда наступило Рождество, устраивались старые празднества. И все молча признавали всеобщее перемирие.
Мужчины и женщины танцевали на улицах. Суда в гавани плавали под яркими, сделанными вручную, золотистыми и алыми знамёнами. Офицеры-жандармы в своих голубых мундирах, сидя на лошадях, торжественным парадом прокатились по набережной. Цоканье лошадиных копыт по мостовой сопровождалось весёлой, но в то же время и величественной музыкой, создаваемой барабанами, флейтами и сделанными из тикового дерева мандолинами (они были единственными представителями восточной культуры на острове Петля Охранника). Морские чайки кричали и кружили над рождественскими празднествами, паря в восходящих потоках воздуха, словно ожившие диакритические знаки на древнем бледно-голубом пергаменте.
В девять часов утра я вышел на балкон и сказал жандармам и посетителям, находившимся во дворе, что они также могут присоединиться к веселью. Перемирие было всеобщим и подлинным.
После этого я накинул плащ с капюшоном, и мы с Прендиком покинули Дворец. Мы прошли через несколько улиц с узкими розовыми домами к Больнице. Утренний бриз приносил аромат рома, и дети с криками носились по мостовой, непрерывно вбегая и выбегая из дверей зданий. Многие из них не обращали никакого внимания на уродства, с которыми родились, если только те не касались их ног и ступней. В таком случае они сидели на крыльце или подоконнике окон, куда их посадили родители, и кричали столь же энергично, как и другие. У детей с нормальными телами было мрачное выражение лиц, и они играли с тихой решимостью солдат.
Ни Прендик, ни я ничего не сказали ни детям, ни взрослым.
В Больничном Доме мы сразу приступили к делу.
Наступил день, когда мы должны были выпустить Безмятежного в воды Прелестного Угольного Мешка. В течение пяти дней Пендрик воздерживался от того, чтобы ввести своему созданию успокоительные или стимулирующие средства. Он понимал, что дальнейшая задержка с этим финальным тестом только усилит наше беспокойство.
– Есть вопросы по поводу – поплывёт или утонет, – сказал я.
Но Прендик, будучи сейчас слишком отвлечённым, мне не ответил, ну, или просто тактично промолчал. В любом случае, поводов шутить, даже вымученно, в этот затянувшийся рождественский день у нас уже не было.
Этот длительный эксперимент провалился.
Мы поместили резервуар с морской водой в барокамеру, которую иногда использовали дайверы. Мы закрыли в ней утяжелённую внутреннюю дверь и полностью заполнили водой – так что наша псевдоакула могла без усилий выплыть из резервуара в барокамеру, в которой была свободна от всех искусственных ограничений, если не считать серо-стальных стен самой барокамеры. Затем мы открыли внешнюю дверь и ожидали, когда бывший Наварх выберется через неё во всё ещё религиозно-священные глубины Прелестного Угольного Мешка. Даже на кончиках ушей мы ощущали стук своих сердец. Мы ждали, когда наш лоскутный ихтиоид выплывет из тени барокамеры в бескрайнее, прогретое солнцем море. Мы ждали, стоя за холодным стеклом. Мы ждали появления того, кого мы любили и ненавидели, наши ладони были липкими от солёного пота.
Наконец уродливое тело псевдоакулы плашмя плюхнулось в воду и устремилось в нашу сторону. Оно двигало хвостом и плавниками бесцельно и без какого-либо рвения. Через некоторое время оно повернуло свой гладкий отцвечивающий серо-голубым мраморный бок к стеклу, за которым мы стояли, и опустилось так, что оказалось на уровне наших глаз. Здесь существо зависло, и один поросячий глаз без надежды или любви уставился на наше убежище. Все моря мира простирались перед ним, но только еле заметное движение голого грудного плавника выдавало, что Безмятежный ещё жив.
Затем и это движение прекратилось, и Безмятежный умер.
Не имеющая плавательного пузыря, как и остальные акулы, псевдоакула изогнулась, по всему её телу пробежал спазм, после чего она стала погружаться на дно Прелестного Угольного Мешка, спускаясь по спирали в медлительном и задумчивом движении.
Когда Безмятежный исчез, мы с Прендиком молча посмотрели друг другу в глаза, а потом отвернулись от окна. Три месяца наших жизней мы потратили на организацию этого дела, Никакая, даже незначительная часть жизни, что дарована человеку, не является незначительной для него. Прендик сел и заплакал.
Я подумал: И вот таким образом мы отомстили за смерть: он – дочери, а я – жены. И к какому типу зверей мы принадлежим?
Шёл год Господа Нашего 5309. Или мы так считали. Из моря мы вышли и в море, очевидно, вернёмся. Осталось совсем немного ещё рассказать о нашей ссылке в терракотовый город Принесённого Ветром.
На следующий день после нашей неудачи с Безмятежным я отказался быть Навархом, и тем самым предотвратил неизбежное покушение на себя. Я это сделал не из трусости. Слишком много факторов повлияло на меня.
Первым из них было осознание того, что кем бы ни был посланник к Совершенным, он не изменит их окончательного мнения о человечестве.
