Мы разговаривали при угасающем свете заходящего солнца. Она не обращала внимания на солёные слёзы, что текли по моим опущенным щекам. Разговаривая, она расхаживала по комнате, грациозно жестикулируя руками. Её голос обращался со словами нашего языка – прагматичного французского языка – с точностью, рождённой вне народной среды. Мой собственный голос дрожал, дрожал, в попытке достучаться до её сердца, хотя мы и мало говорили.
Сообщение этого посетителя из Ацтека Нуева состояло не столько из слов, сколько из прекрасно переданного тона.
Разочарование.
Совершенные почувствовали разочарование. Веками они ждали нас, затягивая принятие неизбежного решения. И того, что мы отчаянно боролись, было недостаточно. Её голос приобрёл ровные интонации при этом последнем высказывании, заиграв некоторыми другими нотками, но и тон разочарования по-прежнему мягко угадывался в речи. Неизбежное решение будет снова отложено – на этот раз с целью принять последнего представителя человечества в Ацтека Нуева. Безмятежный перестал их посылать. Хорошо, они подождут до начала нового десятилетия (чуть больше года), а потом желают, чтобы Марк-Крайер Рейнз опять был эмиссаром у них …
– Марк-Крайер Рейнз, тот, кто не спит больше с женщиной, чьё лоно пахнет морем, тот, кто держит отравленный скипетр таинственно павшего принца, тот, кто в прошлом бродил, спотыкаясь, по пышно цветущим землям материка под тенью Попокатепетля.
Они решили, что никто не может прибыть вместо меня, заявила она мне. В Принесённом Ветром надо найти нового подходящего правителя на время моего отсутствия, но который уступит мне место, когда я вернусь. И после этого решение откладываться больше не будет, оно обрушится на нас – в зависимости от того, ощутят они разочарование или прощение. И мир изменится.
– Не думай, будто мы бесчувственные, Марк-Крайер, – сказала мне Совершенная перед тем как уйти. – Может быть мы всё чувствуем очень глубоко.
Когда она уходила, сумерки словно струились по подолу её греческого халата, и после ухода в комнате сохранялось нечто, напоминавшее её присутствие. Даже в сгустившейся тьме этот неосязаемый бальзам висел в воздухе, словно аромат заморских вечнозелёных растений. Идея опять пожить в Ацтека Нуева уже не казалась такой неприятной.
Только утром, когда солнечный свет лился подобно музыке арфы, я понял, что снова оказаться среди них будет означать для меня личную погибель, станет самоубийством. Я отказался от встреч с кем-либо и не пошёл в Больничный Дом. Почти тринадцать месяцев осталось до наступления нового десятилетия, и за это время я должен изобрести альтернативу, приемлемую для Совершенных. Но я не отправлюсь к ним, я не отправлюсь. Прошла почти неделя, пока из моей комнаты для совещаний выветрился хоть какой намёк на присутствие посланника.
На девятый день месяца я опять пришёл к Прендику и обнаружил, что его работа почти подошла к концу. Он сделал Безмятежному серповидный рот с перекошенной челюстью, как у акулы. Он также вооружил этот рот хищника искусственно созданными акульими зубами и плакоидными чешуйками.
Я находился на верхнем ярусе у медных камер, а Прендик занялся тем последним делом, которое он отложил на то время, когда все остальные метаморфозы уже будут завершены. Он опять воспользовался резервуаром, в котором, однако, не было приспособлений для рециркуляции и очистки. Он погрузился в резервуар, заполненный теперь жгучей солёной водой, и работал над мордой существа, подвешенного над поверхностью воды на растяжке.
Я следил за ним почти три часа. За это время мы с Прендиком не обмолвились ни словом – в последние дни мы с ним разговаривали всё меньше и меньше, словно скальпель хирурга рассёк наши языки. Мы общались по-другому, осознавая, что только мы вдвоём во всём мире знаем об этой ужасной трансформации Осторожного Безмятежного. Мы были с Прендиком, конечно, сумасшедшими. Но … было уже слишком поздно об этом думать.
Делался последний шаг – создавалась щелевидная система жабр акулы, состоящая из трепещущихся кроваво-голубых органов, с помощью которых Безмятежный будет дышать. Прендик придерживал эту работу до того последнего момента, после которого не работать в воде станет просто невозможно. И вот этот момент настал. Периодически, опуская пациента в резервуар и поднимая его вверх, Прендик резал и прижигал, рассекал и зашивал. Иногда он работал прямо через ужасный рот монстра.
В конце третьего часа Прендик сдавил уже ненужные Безмятежному его лёгкие, ввёл стимулятор и уронил его в воду, в которой его новая дыхательная система начала функционировать. После этого Прендик выбрался из резервуара и усмехнулся мне. Его лицо было мёртвенно-бледным, похожего цвета было и остальное тело, и таким я его никогда не видел. Прендик выглядел очень больным.
Я усмехнулся, и был восхищён накаченной наркотиками псевдоакулой, которая с летаргической неловкостью шевелила телом и хвостом. Мы сделали то, что мы хотели сделать. Если наш образец и не являлся идеальным представителем отряда Selachii, то приближался к идеалу, и, в любом случае, делал нам честь.
Но мы понимали, что нельзя выпускать Безмятежного в залив, пока он не восстановится после операции на жабрах и не приобретёт необходимую ему силу, чтобы противостоять морским созданиям, если они решаться бросить ему вызов и использовать в качестве добычи. Прендик сказал:
– Отпустим его на Рождество, Марк-Крайер.
Это были первые слова, прозвучавшие здесь с тех пор, как рано утром я сюда пришёл. Я нисколько не сомневался, что Безмятежный в теле этого низшего животного будет успешно противостоять любым существам. Будучи человеком он обладал даром уникальной живучести. И хотя его мозг сейчас был разделён на доли и помещён в узкий череп акулы, Прендик верил, что Безмятежный сохранил, по крайней мере, часть своего разума. Он пока не готов к открытому морю, но через две недели он получит его навечно.
В Принесённом Ветром я получал сообщения о заговорах против меня. Информаторы приходили ночью к моим воротам, рассказывая фантастические истории о предательстве и восстании. Все уверяли меня в этом, и все надеялись на награду.
За неделю до Рождества мне принесли письма, написанные Молиньером и молодым лейтенантом Жандармерии. Из содержания этих писем следовало, без каких-либо сомнений, что оба этих человека испытывают желание убить меня. На следующий день я приказал Молиньеру прислать мне доклад о работе Жандармерии за последних два месяца. Когда он поступил, я сравнил почерк на докладе с теми письмами о планах моего убийства, которые были подписаны Молиньером. Никаких различий я не заметил. Я заплатил информатору, который являлся сотрудником полиции, и попросил его найти, по крайней мере, пять других жандармов, которые разделяют его преданность Наварху. Куда с меньшей трудностью, чем мне казалось, он нашёл их.
Я отправил шесть этих человек в предрассветный час в квартиру Молиньера, которая располагалась в дальнем дворе Дворца. Они взяли его прямо из постели и привели ко мне в свободный загон конюшни, где я ожидал их вместе с двумя старшими членами совета. Мы предъявили Молиньеру бумаги, и я указал ему на несомненное сходство подчерка, изучая при этом его бесстрастное лицо – появятся ли на нём нервные подёргивания, которые полностью изобличат его. Но он сказал своим обычным голосом:
– Я бы никогда не поставил свою подпись на таких крамольных бумагах, Наварх, – и посмотрел на меня спокойными, ничуть не раскаивающимися глазами.
Моё сердце было разбито. Я не поверил ему и сказал:
– Ты умрёшь так быстро и безболезненно, как только может умереть человек, Молиньер, и этого пока не происходило лишь потому, что ты не лгал мне – даже если не соглашался с моими распоряжениями.
Он смотрел на меня холодно. С болью в душе я махнул рукой и ушёл.
Информатор и пять его компаньонов отвели Молиньера к увитой плющом стене между конюшнями и застрелили его там. Выстрелы эхом разносились среди каменных плит, словно лопающиеся раковины полипов. Так с каждым выстрелом умирала мечта о море.
