Через несколько дней она умерла, но мне об этом не сказали. Поэтому ни ее похорон, ни каких-либо приготовлений к ним я не запомнил.
С тех пор в роли бабушки оказалась ее сестра, которую мама звала за глаза тетка Варя. Варвара Дмитриевна и Борис Яковлевич (его фамилия была Гринберг) были когда-то, как я понял позднее, меньшевиками. Мама рассказывала, как в ее детстве жандармы приходили их арестовывать. Но за несколько лет до революции Гринберги, видимо, неплохо разбираясь в ситуации, отошли от политики. Тем, скорее всего, и спасли себя от арестов в советское время. Два их сына погибли на фронте. Старший, Юрий, 5 мая 1945 года, за несколько дней до победы.
После окончания войны объявилась фронтовая подруга Юрия, и старики поселили ее у себя, разделив свою комнату фанерной перегородкой. При этом они не прерывали своих отношений с законной женой сына и его дочерью, жившими неподалеку, у Собачьей площадки. За погибших сыновей старики получали какие-то жалкие копейки. Борису Яковлевичу, несмотря на возраст, приходилось работать в типографии. У него всегда были в изобилии репродукции картин известных художников.
Впрочем, в живописи они разбирались не очень. Тетка Варя как-то при нем ругала футуристиков с их красивыми красочками, на самом деле имея в виду импрессионистов. Видимо, не очень-то русская прогрессивная интеллигенция интересовалась искусством. Все больше пеклась о благе народном! А потом, когда свершилась Великая Октябрьская, было уже не до гуманитарного развития.
А вот читала Варвара Дмитриевна постоянно: газеты, естественно-научные статьи в журналах, взятых в библиотеке, книги, нередко на французском или немецком, извлеченные из собственного книжного шкафа, а шкафами этими, старинными, с застекленными двустворчатыми дверцами, была заставлена вся комната. Такой я и запомнил Варвару Дмитриевну: сгорбленная старушка в заношенной тюбетейке (наверное, подарил когда-то младший сын, вернувшись из очередной командировки в Среднюю Азию), с дымящейся папиросой и книгой в руках, сидящая на стуле с плетеной спинкой за небольшим квадратным столом. Над столом — семейные фотографии, больше всего — погибших сыновей. Младший, Володя, на одном из фото снят с питоном на плечах — он был зоологом, работал в зоопарке.
Я бывал в этом доме часто — и до ремонта на Ивановской, и после него. Когда приходили всей семьей, у отца обязательно завязывался со стариками, которых он считал политически отсталыми, какой-нибудь спор. Он, мыслящий диалектически, клал их, по его выражению, на обе лопатки, оперируя тезисами из истории ВКП(б). Была такая книга, якобы написанная самим Сталиным, которая служила для «политически развитых» представителей советской интеллигенции и пособием по истории социалистического отечества, и учебником марксизма. Этакий катехизис большевизма… Варвара Дмитриевна и Борис Яковлевич, не признав себя побежденными, прекращали спор с отцом и переводили разговор на другую тему.
А уже после смерти Сталина у них появился осведомленный информатор из отставленных в свое время (а быть может, и арестованных, этого я не знал) политических работников, который был вхож в достаточно высокие сферы. От него старики иногда узнавали довольно неожиданные новости. Однажды тетка Варя под большим секретом, но с явным удовольствием, сообщила (не мне, конечно, но в моем присутствии), что в ЦК была драчка между ленинцами и сталинцами. Я смотрел на нее непонимающими глазами, мне это казалось бредом. В голове не укладывалось противопоставление одних другим: разве это не одно и то же, удивлялся я про себя. Но молчал, не смея вмешиваться в разговор взрослых…
Итак, Варвару Дмитриевну и Бориса Яковлевича с некоторых пор стали интересовать вопросы текущей политики.
А иногда к ним заходили старые друзья, знакомые, такие же старенькие и седенькие. Как-то зимним метельным днем пришел сухонький, бодренький старичок с именем и отчеством Троцкого, чего я тогда, конечно, не знал. Поэтому и не мог обратить на это совпадение какого-либо внимания. А Лев Борисович, облобызавшись с Варварой Димитриевной (так он ее величал), извлек вдруг из кармана обшарпанного, с вытершимся куцым воротничком пальтеца четвертинку водки. Они сели за квадратный столик на стулья с плетеными спинками и заворковали, заворковали о прошлом. Я как благовоспитанный мальчик углубился в чтение книги, которая была в это время в руках, и постарался не вслушиваться в стариковские воспоминания…
А мамин брат, дядя Миша, к старикам заходил редко, в основном по какому-нибудь бытовому вопросу. Я ночевал тогда в одной из его комнат. Дядя Миша был педант, научный работник, преподавал теоретическую механику в автодорожном институте. Был подтянут, ходил всегда в элегантном костюме, в белоснежной сорочке с галстуком. Судьба его сложилась не очень гладко. В начале двадцатых, когда ему нужно было поступать в институт, советская власть лишила его такого права как социально чуждого, как сына служащих при старом режиме. По такому разряду проходила тогда интеллигенция! С большими трудностями, по чьей-то милостивой протекции, сумел он все-таки поступить в институт и получить высшее образование. Где он работал до войны, узнать мне не довелось. А в начале войны Михаил Иннокентьевич был мобилизован. В моей памяти сохранился рассказ, как некий старшина, приучая его и таких же, как он, интеллигентов к строевой службе, заставлял их ползти по-пластунски по раскисшей от дождей, залитой лужами проселочной дороге. Это, надо полагать, доставляло бравому старшине большое удовольствие. Как закончилась дядина воинская служба, я не знаю, его как будто бы комиссовали из армии по здоровью…
Еще жили в квартире два кота: сибирский, с тигровой расцветкой, Пушок, любимец Варвары Дмитриевны, и ею же подобранный когда-то на помойке короткошерстный Одноглазый, очень крупный и прожорливый. Но котам и кошкам посвящен в моих воспоминаниях отдельный рассказ.
Застолье
«Непрошеные гости
Сошлись ко мне на чай…»
Иногда появлялся на Ивановской дядя Коля, Николай Иннокентьевич, младший брат матери. Он был очень похож на нее, особенно когда улыбался. А вот чем он отличался от сестры, так это ростом. Мне он одно время казался великаном… До войны дядя Коля играл в футбол в команде мастеров, а сейчас работал на заводе «Каучук», производящем резиновые изделия для промышленности. Но денег не хватало, и вот приходилось иногда подзанять у сестры. Жил он в том же Тимирязевском районе, в Коптево, в таком же примерно, как и наш, двухэтажном доме, но в отдельной квартире. Я иногда бывал у него вместе с мамой. Жену дядя Коля привез из Молдавии. Она запомнилась тем, что никак не могла забыть ужасы немецкой оккупации, во время которой погибли ее родители, и при каждой встрече так или иначе сводила разговор к этой больной теме. Их фотография в широкой деревянной раме висела над диваном.
У дяди Коли была подзорная труба. Никогда больше не доводилось мне держать в руках такой оптический прибор. В трубу как на ладони виден был мост над Рижской железной дорогой, в том месте, где она пересекается с Ленинградским шоссе. Через несколько лет, впервые проезжая по этому мосту в троллейбусе, я сразу узнал его, потому что скульптурные фигуры воинов (в плащ-палатках и с дисковыми автоматами в руках), возвышающиеся на его устоях, когда-то пристально рассматривал в подзорную трубу из комнаты дяди Коли. А еще я направлял трубу на луну, пытаясь рассмотреть загадочные лунные кратеры. Но даже при столь большом увеличении ничего интересного увидеть на луне мне не удавалось.
Как-то раз я заявился к дяде Коле самостоятельно. А причина была такая. Во время игры лопнула камера футбольного мяча. Зная, что дядя Коля работает на заводе резиновых изделий, да еще сам был когда-то футболистом, я решил съездить к нему: вдруг у него есть дома запасная камера. Но дома оказалась лишь дядина жена, а сам он был на работе. И никаких камер у него дома в запасе, конечно, не было. Я понял всю нелепость своего визита и, получив деньги на обратный проезд на 23-м трамвае (туда я доехал без билета), отправился обратно…
