Потом появились еще другие стихи, но они были не столь неожиданны.

Какое-то время спустя, когда я разбирал Ирины рабочие завалы из книг и рукописей (она никогда не была аккуратисткой), мне попалась на глаза общая тетрадь в клетку с пластмассовой пружинкой по краю: первые несколько страниц исписаны синей гелиевой ручкой, знакомым почерком. На первой — заглавие или крик души, вернее даже стон: «БА — БЫ — БО — БА».

На следующей — небольшая запись, всего две строчки: «Всё. Закончили. Хватит. Сегодня 30 дней. Ты ревешь уже тридцать дней».

Когда была сделана запись? После того как она поняла, что неладно с глазами и стало невозможно работать на компьютере, и, значит, прощай, переводы?

В каком отчаянном состоянии она была! А я не заметил этого.

Потому что был невнимателен? Или она не хотела, чтобы я узнал об ее отчаянии?

Думаю, что второе. Она умела не показывать вида, что у нее нехорошо на душе, когда такое случалось. Утешаю себя этим. И еще тем, что все время был рядом. Помогал во всем, в чем мог.

А все-таки не заметил и, значит, не утешил! А чем можно было утешить?!.

А может быть, я здесь ни при чем, и это начало какого-то художественного замысла? Ведь следующие четыре страницы заняты текстом, безусловно, художественным. Может быть, она пробовала: не начать ли писать самой, коль скоро переводить чужое уже невозможно?

Приведу ее текст, потому что, на мой взгляд, это хорошая проза:

«День сто двадцатый. Что это? Пол накреняется. Круче, круче. Уходит из-под ног. Стоять. Не падать. Теперь в другую сторону. Э, да тут баллов на шесть потянет. Плывем, стало быть? Вспомнила. МРТ от ПИНРО. Сама же к ним подсела. Они селедку тралили, я им сеть плела, узелки в углах квадратов. Один, мордастый, заросший, спрашивал:

— А вы правда из Москвы?

— Правда.

— А тогда скажите, из какого роддома?

— Из Грауэрмана, — отвечаю.

— И я из Грауэрмана, — говорит.

Считай, родственники.

А тут этот шторм. Волны через палубу летают.

В камбузе стол длинный, узкий. Пригвожден намертво, стулья к полу прибиты. Дали борщ в высоких железных мисках. Я руку отпустила, хлеб взять, а тут качнуло. Борщ мой — по всему столу с ускорением, дверь ему сама услужливо распахнулась, и полетел он в миске за борт, не задев даже парапета и не расплескавшись.

Бортовая качка, она веселая, бодрящая.

Но куда же нас несет? Примерно туда, похоже, куда еще Петр супостатов посылал: «к е.м.». Берега не видно. Ничего не видно. Весь мир — густое темно-серое месиво. День ли? Ночь? Небо с морем смешалось — не отличишь. И вдруг бум! Бам-тарарам! Летим, падаем. Нашелся айсберг и на наш «Титаник»?

Нет. «Судно мягко вошло на пять метров в причал», — запишут в судовом журнале.

Поднимаю голову, а на пристани на фронтоне буквы: «Кемь».

Все какой-никакой «plancher des vaches», кто помнит Иоселиани. По-нашему, «пол трусов», то есть берег, суша.

Лежим, спим. Голова на подушке, удобно, уютно. Утром просыпаюсь, пытаюсь встать. Мамочки родные! Опять болтанка. Пропал куда-то мой «plancher des vaches». Не прошло, стало быть. Ну и дела. И мутит вдобавок. Мы не то летим, не то плывем. И не траулер это. Палуба длиннющая, конца не видно. На лайнер похоже. И волна не наша, не бьет, не хлещет, подтягивается медленно, под самый нос подползает и легко выталкивает его из воды. А у тебя внутренности то вниз ухнут, то к горлу подступят. Килевая качка — отличный механизм для выворачивания кишок наизнанку. А волна, судя по всему, океанская. И та же мокрота кругом, воздух мокрый на ощупь. И та же серость.

Нет, не та. Та серо-бурая, вязкая. А эта с синеватым отливом, свинцовым оскалом, будто посмеивается: ты для нас даже не рыба, тебя не существует.

Полоска берега. Но к нему не подойти. Сейчас нас будут сеткой в лодку опускать.

Командорские острова. Ну, наконец-то. Дальше ехать некуда. Край света. Мы с Берингом приплыли. Там, за сопкой, его могила. Где-то здесь заканчивалась некогда одна шестая часть суши и свисал с неба железный занавес. А за занавесом — тьма кромешная, Тартар. А может, еще что: полный простор воображению.

Пришли. Вот он, крест. Присядем, приспинимся. Есть у нас еще паутинка шотландского старого пледа, ты меня им укроешь, как флагом военным, когда я умру.

Чур, не просить, не жаловаться, цыц!

Закурим перед стартом. Обдумаем все хорошенько».

Продолжали выходить книги с Ириными переводами. Осенью 2005-го в издательстве «Иностранка» — роман Виржини Депант «Teen spirit», а в издательстве «Эксмо» — «Романы» Франсуазы Саган в серии «Библиотека всемирной литературы», где Ира перевела «И переполнилась чаша». В 2006-м в издательстве «Иностранка» вышел роман Кристиана Остера «Свидания» и два небольших романа Жана-Филиппа Туссена «Месье» и «Любить» в одной книге. В 2007-м в издательстве «Флюид» — роман Николь де Бюрон «Дорогой, ты меня слушаешь? Тогда повтори, что я сейчас сказала…».

Каждый год переиздаются книги с ее переводами. На днях в издательстве «Астрель» я за себя и за Мишу (мы теперь наследники ее авторского права) подписал договор на переиздание ее переводов Альбера Камю: рассказов «Ренегат, или Смятенный дух» и «Гостеприимство». А еще двумя днями позже — в издательстве «Эксмо» — договор на переиздание двух романов Франсуазы Саган: «И переполнилась чаша» и «Приблуда».

Жизнь, как ни банально это звучит, продолжается. Теперь, почти через пять лет после ее смерти, я уже не боюсь вспоминать подробности нашей совместной жизни. А вспоминая их, обнаруживаю, что прошлое как бы подернулось туманной дымкой и какие-то детали стали неразличимы.

Над кроватью, которая, выражаясь несколько высокопарно, была нашим семейным ложем, висит Ирин портрет кисти Бориса Биргера. Это, скорее всего, не лучшая его работа, но он мне дорог. Утром, когда я просыпаюсь, портрет мне не виден, потому что я лежу под ним. Но когда днем, вот как сейчас, я сижу за своим письменным столом, наклонившись над ноутбуком, я ощущаю ее портрет за своей спиной, и он создает эффект присутствия прошлого в моей сегодняшней жизни.

«В край недоступных Фудзиям…»[1]

С Василием Аксеновым я познакомился летом 1980 года в Малеевке у Гали Балтер. Ну, не совсем в Малеевке, а в деревне Вертошино, что находится рядом с бывшим писательским домом отдыха. В этой деревне в начале семидесятых Галя и ее второй муж Борис Балтер, автор замечательной повести «До свидания, мальчики!», построили дом, который повидал в своих бревенчатых стенах множество поэтов, писателей, художников, композиторов и просто хороших людей, друживших с Балтерами. Василий вместе с Майей, уже ставшей к тому времени его женой, приехал к Гале проститься перед отъездом за границу. Они уезжали с советскими паспортами, но было ясно — это очень надолго, если не навсегда, потому что решение об отъезде было принято под прямым давлением властей. Накануне Олимпиады власти старались очистить Москву от нежелательных элементов, в категорию которых, помимо уголовников и проституток, включались за свое инакомыслие такие известные и весьма уважаемые граждане, как Александр Солженицын, Василий Аксенов, Владимир Войнович.

Между тем настроение у Аксеновых было вполне приличным (во всяком случае, при взгляде со стороны), разговор оживленным, застолье достаточно по тем временам обильным. Я тоже присутствовал за тем столом, но запомнилось немного. Василий восхищался каким-то дальневосточным капитаном рыболовецкого сейнера. «Представляете, — смаковал он, — на лету поймал за ножку пущенный в него стул, когда в ресторане завязалась драка!» Запомнилось, что Вася и Майя были молоды и красивы и очень подходили друг другу, а на дворе стояло лето и уже зацветала липа.