Дальше начинался настоящий морской бой: льдины направлялись на таран друг другу, затем доходило и до рукопашной. Победители высаживались на льдину побежденных, изгоняя их на другие льдины. Немудрено, что при этом можно было ненароком оказаться одной, а то и обеими ногами в воде. Не однажды я прибегал домой с хлюпающей в резиновых сапогах талой водой и получал за это строгие выговоры и последние предупреждения от родителей. Наконец, мне было строжайше запрещено даже приближаться к пруду. Мама и отец объясняли это тем, что я могу утонуть. А я, хотя и не умел еще плавать, был уверен, что, случись кому-нибудь упасть в воду, другие участники сражения обязательно вытащат упавшего — на берег или обратно на льдину. Но как можно было объяснить это взрослым!

Да и когда они бывали дома, кроме воскресенья? Уходили утром, почти одновременно со мной, а возвращались вечером, иногда очень поздно, особенно отец. Мама тоже очень часто задерживалась на работе — иногда по причине политзанятий, которые устраивались каждую неделю. Отец очень возмущался этими политзанятиями, а иногда добродушно подтрунивал над матерью, когда ее обязывали конспектировать какую-нибудь работу по политэкономии — она в этом абсолютно ничего не понимала, и отцу приходилось делать конспект за нее.

Я обычно коротал время ожидания, читая что-нибудь, порой включал висевший на гвозде у двери репродуктор. Радио я, вообще-то, слушал в течение всего дня. Здесь иногда случались интересные штучки. В те годы, кажется, с двух до трех дня устраивался перерыв в вещании, во время которого репродуктор, конечно, оставался включенным. И вот однажды во время такого перерыва, когда я решал задание по арифметике, в эфире вдруг раздался отчетливый мужской голос (в студии, видимо, звук тоже остался не выключенным): «Валюша, ты хлеба купила?» И столь же отчетливый женский голос ответил: «Купила батон». Затем что-то в репродукторе щелкнуло, и вновь стало тихо.

Может быть, на радио кто-нибудь был наказан тогда за такую халатность. Времена-то были суровые.

Но сейчас не об этом речь, а о том, как тоскливо было ожидать вечером возвращения мамы. Иногда я даже выходил ей навстречу. Шел по темной, кое-где освещаемой тусклым пятном фонаря, Ивановской до самой Соломенной сторожки, где была трамвайная остановка. Какое-то время ждал ее, стоя у входа на платформу. Потом, чаще всего один, возвращался домой…

А в этот раз мама, как назло, вернулась рано, когда сражение на пруду было еще в самом разгаре. Да и темнело уже значительно позже, чем зимой. Небо за опытным полем еще розовело от заката. И приехала она на автобусе, по Дмитровскому шоссе. А оттуда, с остановки, как раз был хороший обзор близлежащих территорий, в частности злополучного пруда, где в этот момент как раз кипел ожесточенный морской бой. И в одном из отчаянных матросов Любовь Иннокентьевна, видимо, без труда узнала меня. Можно только предположить, с какой скоростью двигалась она вдоль Дачного проезда и затем пересекла его. Но в какой-то момент до меня донесся такой знакомый и, в общем-то, довольно приятный, чуть низковатый голос матери, только на этот раз он был насыщен возмущенными модуляциями.

Когда я перепрыгнул, наконец, с крайней льдины на берег, мама схватила меня за руку и потащила домой, не говоря ни слова. А в комнате, едва вытащив ключ из английского замка, залепила мне такую пощечину, что зазвенело в ухе. Потом она еще несколько раз пыталась добавить, но мне удавалось уклониться, и ее скользящие удары приходились по моим рукам, прикрывавшим щеки. При этом мама кричала срывающимся голосом:

— Я сколько раз говорила тебе, не смей кататься на льдинах!

Мне было больно от первого удара и безумно жаль себя. Но в какой-то степени было жалко и маму. В этом приступе неистовства угадывалось нечто большее, чем простое возмущение и боязнь за жизнь сына. В нем было, наверное, и вырвавшееся наконец наружу раздражение от бесконечных неурядиц, и усталость от этого полудикого быта в барачном жилище на окраине Москвы, в одной комнатушке — с помойным ведром под стулом у двери и с керосинкой на том же стуле. Быт ее детства (в 1917-м ей было 13 лет), быт интеллигентной московской семьи, был иным. Но тогда я еще не осознавал всего этого. Очень хотелось заплакать. Было жалко и себя, и мать, и еще чего-то, что я не смог бы тогда выразить словами.

На буграх собирались часа через три после возвращения из школы, успев поесть и сделать основную часть уроков. Бугры — это несколько холмиков за Генкиным домом, которые возвышались над невысоким земляным валом, идущим вдоль Дмитровского шоссе. Зимой получались отличные горки для катания на лыжах. Горки были двухступенчатые: сначала нужно было спуститься с одного из холмов, а затем, получив уже ускорение, помчаться вниз по уклону земляного вала. Лыжи останавливались обычно метрах в десяти от обочины шоссе. Потом опять подъем на верхнюю точку горы и снова — вниз. При хорошем скольжении ветер посвистывал в ушах во время непродолжительного спуска. Поднимались на горку «елочкой», как учили Ленька и Андрей — известные в школе лыжники. То есть широко, под углом друг к другу расставив лыжи — пятки вместе, носки врозь. И так, раскорячившись, переставляли лыжи вверх по склону. А подниматься боком, «лесенкой», передвигая — вверх одну за другой — параллельно поставленные лыжи, считалось дурным тоном.

Похожий двугорбый спуск был еще в Тимирязевском лесу на Зеленовке. Почему это место так называлось, никто объяснить не мог. Там были уже настоящие горы, и лыжники вылетали при спуске не к шоссе, а на заснеженный лед большого пруда, протянувшегося километра на два с половиной от Зеленовки до самой Плотины. Здесь на меня налетел однажды сзади случайно попавший при спуске в ту же лыжню солдат — и сбил меня с ног. Солдатик страшно испугался, помог подняться, старательно отряхивал с меня снег и, не зная, чем еще загладить вину, предлагал закурить. Но я тогда еще не курил.

А на буграх катались только свои, из ближних домов, в основном ребята, жившие в нашем дворе. Иногда здесь же устраивались фехтовальные сражения, импровизирующие Ледовое побоище или Куликовскую битву. Сначала вся ребятня разделялась на два отряда, которые расходились по разные стороны бугров. А потом один отряд, обогнув бугры, неожиданно нападал на другой, и начинались фехтовальные поединки. Правда, вместо шпаг и рапир использовались в лучшем случае выструганные из дерева мечи, а то и простые палки. После прикосновения концом неприятельской палки к груди или животу противник считался убитым. А победитель спешил на помощь к своему товарищу по отряду, сражающемуся рядом. При этом мы нередко воображали себя героями книг или кинофильмов. Я, например, прочел недавно «Квентина Дорварда» Вальтера Скотта, случайно найдя эту потрепанную книжку дома на этажерке. И вот, фехтуя, представлял себя отважным Квентином. Очень ловко орудовал палкой Жорка Винницкий, он был левша, и поэтому его выпады были всегда неожиданны для противника.

Но чаще на бугры приходили все-таки с лыжами. Вот и в тот запомнившийся день на буграх было шумно: одни с криком скатывались вниз, другие, тяжело сопя, карабкались на горку. День был пасмурный, но солнце иногда пробивалось сквозь толщу облаков, освещая шоссе и широкое пространство за ним — ровную снежную равнину, уходящую в сторону деревни Останкино. Ни о какой телевизионной башне тогда еще не было и речи, как и о самом телевидении. Никто из ребят понятия не имел, что это такое…

Пространство за шоссе было совершенно пустынным, лишь где-то, ближе к горизонту, темнели приземистые строения.

И вдруг над этим пространством, пересеченным по диагонали линией электропередачи, да еще идущей почти параллельно с шоссе Савеловской железной дорогой, появился самолет. Он летел с необычным наклоном фюзеляжа к земле, очень низко и явно снижаясь. Мгновение — и он задел за провода, обрывая их, еще доля мгновения — и он врезался носом в снег. Виталий, Жорка, Генка, Леня и Андрей — все смотрели на упавший вдали самолет как завороженные. До этого момента самолеты были знакомы нам лишь по фильмам про войну. А вот настоящий, да еще падающий самолет мы видели впервые.