— Что ты, ей-богу, в шапке садишься за стол, ровно еврей или татарин, — выговорила она. Но вдруг смутилась и махнула в воздухе рукой, видимо, вспомнив, что отец мой как раз еврей. — Ты уж прости меня, старуху, — нашлась она.

Но я уже сдернул с головы кепку, не уловив в ее словах какого-либо обидного смысла.

Вернувшегося из школы ученичка кормили обедом и через какое-то время усаживали делать уроки. Впрочем, особого надзора за моими занятиями никогда не было, потому что я сам неплохо справлялся со своими делами.

Надзор иногда требовался в другом. Так, однажды поздней осенью, в предзимье, я играл с приятелями на прудике, за Генкиным домом. Что-то мы выделывали на берегу, и вдруг я оступился на неокрепший лед и провалился почти по пояс в воду. Утонуть здесь нельзя было при всем желании, но штаны и ботинки насквозь промокли. Я помчался к Козионовым, где был немедленно раздет, одет во что-то девчачье и так сушился до прихода мамы.

От девочек получил я кое-какое музыкальное образование. Они знали все оперы русских и зарубежных композиторов, у них было много патефонных пластинок, и в свободные от занятий часы в квартире звучала музыка. При этом они были страстными поклонницами, по-нынешнему говоря, фанатками кумира тех лет Лемешева, всегда рвались на его концерты, но не всегда им удавалось на них попасть. Однажды на следующий день после концерта они с восторгом рассказали Витяю (так они меня называли), что им удалось постоять в калошах прославленного тенора — предприимчивый гардеробщик консерватории всего за рубль предоставлял наиболее фанатичным поклонницам певца такую возможность! Показали они и фотографии Лемешева с его автографами.

Отец сестричек, однорукий инвалид Тихон Николаевич, работал при райисполкоме, расположенном неподалеку — следующая трамвайная остановка после Соломенной сторожки. Прибегая днем пообедать, он иногда для ускорения процесса смешивал в одной посудине суп и второе, мог также добавить туда и киселя, и все это, ловко орудуя ложкой, уничтожал в течение одной-двух минут. После чего, схватив своей единственной рукой довольно потрепанный кожаный портфель, исчезал до позднего вечера. С не меньшей страстью, чем дочери испытывали по отношению к Лемешеву, Тихон Николаевич занимался общественно значимыми делами, касающимися района проживания. Например, он добивался благоустройства дубовой рощицы, сохранившейся в жилом массиве между улицей и трамвайной линией. Во дворе все называли ее птичником, потому что до войны там была тимирязевская птицеферма. Тихон Николаевич планировал разбить в ней правильные дорожки, устроить детские площадки, посадить декоративные кусты и деревья. Но добиться воплощения своего проекта в жизнь ему все никак не удавалось…

У Козионовых было веселее, чем дома одному, и я часто засиживался у них до позднего вечера. К девочкам часто приходили школьные подруги, устраивались коллективные игры: викторины, шарады, а то и жмурки. Во время семейных празднеств, коих я был неизменным участником, пелись песни и читались стихи. Тут Тихон Николаевич не упускал случая продекламировать горьковского «Буревестника», делая это с большим воодушевлением, словно шел не конец сороковых, а шальное начало ХХ века. Правда, партийцем он не был, хотя считал себя, как и мой отец, беспартийным большевиком. Существовало тогда такое странноватое определение…

В летние каникулы, если родители не отправляли меня в пионерлагерь, я тоже оставался под опекой Козионовых. Но опека эта с некоторых пор стала создавать для меня некоторые проблемы: дворовая шпана начала подозрительно воспринимать мое постоянное общение с девчонками. Приходилось это учитывать. Например, когда Ира или Ксеня звали меня в кино, я выходил раньше, один и поджидал их где-нибудь в середине Ивановской улицы — на полпути к кинотеатру «Искра».

Печально запомнилось мне посещение музея в Останкино. Был жаркий день. Сообразно возрасту и понятиям приличия тех лет, я расхаживал по залам в черных сатиновых трусах (других трусов тогда в обиходе не было), и тут со мной случилась беда. Я долго терпел, но не мог признаться, что хочу в уборную, — компания-то была девчачья! В какой-то момент я не смог сдержаться — и тоненькая струйка желтоватой жидкости просочилась сквозь сатин трусов, и даже (о ужас!) слегка закапало на дворцовый паркет. Совершенно нечеловеческим усилием воли я заставил какой-то там клапан закрыться, пресек позорное истечение из «крантика» и, сопровождаемый удивленными взглядами более старших приятельниц, бросился искать заветную комнату с буквой «М» на двери.

Такие вот сложности возникали у меня порой в общении с сестричками Козионовыми. А еще нужно признаться, что постоянная близость к девочкам (при раздельном школьном обучении это было тем более ощутимым) вызывала у меня особого рода переживания. Несмотря на малолетство, я легко поддавался девчачьему обаянию. Одно время мне больше нравилась старшая, Ира, — хотелось, чтобы она уделяла мне как можно больше внимания, выделяла меня особенно дружелюбным взглядом или улыбкой. Потом я стал отдавать предпочтение Ксении (с такими очаровательными веснушками на классическом римском носу) и даже слегка ревновать при появлении в их квартире ее почти взрослого троюродного брата.

Так или иначе, но в этом постоянном общении с девочками, пусть и намного превосходящими меня по возрасту, я пережил немало приятных минут и даже часов.

Первый класс запомнился мне не только стишками Плещеева, но и еще одной важной подробностью. К 7 ноября задано было нарисовать что-нибудь праздничное. И вот я не придумал ничего другого, как изобразить в своем альбоме красное знамя с пятиконечной звездой в верхнем углу и весьма не оригинальной надписью на полотнище: «Да здравствует 29-я годовщина Великой Октябрьской Социалистической Революции!» Эта дата и запомнилась на всю жизнь.

Но тот эпизод, о котором пойдет речь дальше, относится к более позднему времени, когда я учился уже классе в 4-м. Нравы в мужской средней школе были суровые. Не успело закончиться классное собрание, как у крыльца собралась шпана из окрестных домов численностью человек до десяти, некоторые с довольно внушительными дрынами в руках. А причина была такая. На классном собрании старшая пионервожатая Аэлита предложила: «Ребята, давайте честно и откровенно поговорим о том, что еще мешает нам в полной мере овладевать знаниями». Ну, а наш новый одноклассник Алик Коровин (он появился в классе только сегодня утром) возьми и выступи: «Мне всё в этой школе нравится, и ребята в классе очень хорошие, но вот, правда, иногда Сурен Акопян во время урока ходит по классу и отвлекает этим внимание». Сурен сидел через проход от Алика. Он действительно мог вдруг подняться из-за парты, пока учитель спрашивал вызванного к доске, и вальяжно пройтись по ряду с какими-нибудь неотложными для него вопросами…

Никаких последствий для Сурена выступление Алика вообще-то не имело, и он даже не показал вида, что остался недоволен. Даже добродушно посмеялся вместе со всеми, скосив на Алика свои темные, как лавровишня, глаза.

После собрания я с приятелями и оставшийся с нами Коровин еще что-то пообсуждали с Аэлитой, а потом не спеша двинулись в раздевалку. По стершимся под подошвами наших предшественников гранитным ступеням лестницы мы спустились в вестибюль. Там было уже пусто. И тут только в окно, выходящее на крыльцо, Вадик Неболюбов (у меня дома его упорно называли Неполюбовым) заметил суреновскую шайку. «Гляньте-ка, нас ждут», — с обычной иронической усмешкой оповестил нас Вадик, кивнув в сторону окна, где отчетливо обозначился Сурен. Воротник его вытертого пальтишка был поднят, шапка надвинута на лоб, а сосредоточенный взгляд нацелен на дверь школы. Мы сразу усекли ситуацию и стали деликатно объяснять Алику, что ему, мол, сейчас не следует торопиться домой. Алик сначала не понял, потом искренно удивился: «А что я такого сказал?»