Съ крыши свѣшивались громадныя ледяныя сосульки и все вокругъ выглядѣло совершенно по зимнему, видъ на окружающія горы былъ такъ хорошъ, что я не чувствовалъ ни малѣйшаго желанія вернуться въ постель. Снѣгъ, скопившійся sur la fenêtre, производилъ въ комнатѣ такую Finsterniss oder der Dunkelheit, что, отворивъ окно, я былъ очень удивленъ, увидавъ, что на дворѣ достаточно уже свѣтло и что balragoomah, очевидно, скоро взойдетъ. На небѣ виднѣлись еще только самыя яркія изъ les étoiles; надъ ними не было ни одной тучи, и только въ долинѣ, лежащей на нѣсколько тысячъ футъ ниже, клубился легкій туманъ, окутывавшій подошву горъ и дѣлавшій картину еще болѣе очаровательною. Быстро одѣвшись, мы вышли изъ домика и, въ ожиданіи разсвѣта, погрузились въ созерцаніе грандіозной панорамы Оберланда, которой мы любовались въ первый разъ, такъ какъ наканунѣ вечеромъ она была скрыта отъ насъ непроницаемой завѣсой тумана и мрака. «Kapangwakko songwashee Kum Wetterhoru snawpo!» вскричалъ кто-то изъ насъ въ тотъ моментъ, когда вершина этого великана загорѣлась подъ первымъ лучемъ восходящаго солнца; прошло еще нѣсколько мгновеній и вспыхнула двойная вершина Шрекгорна, за ней еще и еще; горы, казалось, оживали, и скоро отъ Веттергорна на востокѣ и до Вильдштрубеля на западѣ длиннымъ рядомъ горѣли огни на этихъ величественныхъ алтаряхъ. Было очень wlgw; хижина, въ которой мы ночевали, была едва distinguée изъ сугробовъ снѣга, выпавшаго на глубину около flirk въ теченіе вчерашняго вечера; поэтому мы были даже очень рады, когда оказалось, что путь en bas къ водопаду Гнебаху чрезвычайно тяжелъ: это помогло намъ согрѣться; около водопада мы нашли климатъ болѣе теплый. Въ Гриндельнальдѣ наканунѣ термометръ въ полдень показывалъ на солнцѣ не менѣе 100° Фаренгейта, а вечеромъ, судя по образовавшимся ледянымъ сосулькамъ и состоянію оконъ, было не менѣе двѣнадцати dingblatter морозу; слѣдовательно, колебаніе температуры за короткій промежутокъ времени въ нѣсколько часовъ достигаетъ 80°.

Я сказалъ:

— Отлично, Гаррисъ; отчетъ вашъ чрезвычайно сжатъ, кратокъ, выразителенъ и написанъ весьма хорошимъ языкомъ; описанія ваши живы и безъискусственны; отчетъ вашъ, можно сказать, бьетъ прямо въ-точку, и вообще, это превосходнѣйшій документъ во многихъ отношеніяхъ. Но у него есть одинъ недостатокъ: это его научность; онъ черезчуръ уже наученъ. Что значитъ «dingblatter»?

— Dingblatter значитъ «градусъ» на языкѣ Фиджи.

— Стало быть, вы знаете и соотвѣтственное англійское слово?

— Конечно.

— Что значитъ gnillic?

— По-эскимосски это значитъ «снѣгъ».

— Значитъ, въ англійскомъ языкѣ есть слово и для этого понятія?

— Конечно; что за вопросъ?

— А это что за «mmbglx» такой?

— Пѣшеходъ — по-зулусски.

— Стройный силуэтъ отдаленнаго Вельгорна дополняетъ величественную bopple. Что значитъ «bopple»?

— Картина. На языкѣ чоктавовъ.

— Schnawp?

— Долина. Тоже чоктавское слово.

— Что значигъ, bolwoggoly?

— Холмъ — по-китайски.

— Kahkahponeeka?

— Восхожденіе, подъемъ, по-чоктавски.

— Скоро, однако же, насъ снова захватила hogglebumgullup. Что это за hogglebnmgullup?

— Китайское слово; значитъ «погода».

— Но развѣ hogglebumgullup лучше соотвѣтственнаго англійскаго слова? Быть можетъ, оно болѣе выразительно?

— Нѣтъ, оно значитъ то же самое.

— А dingbeatter и gnillic, а bopple, а schnawp — они чѣмъ-нибудь лучше англійскихъ словъ того же значенія?

— Нѣтъ, значеніе ихъ то же, что и соотвѣтственныхъ англійскихъ.

— Такъ зачѣмъ же вы употребили ихъ? Зачѣмъ же вы помѣстили всю эту китайскую, чоктовскую, зулусскую и прочую ерунду?

— Потому что по-французски я знаю всего какую-нибудь пару, другую словъ, а по-латыни и гречески я и совсѣмъ ничего не знаю.

— Да я не о томъ! Зачѣмъ какъ вообще понадобились иностранныя слова?

— А чтобы скрасить отчетъ. Всѣ такъ дѣлаютъ.

— Кто эти «всѣ»?

— Да всякій, кто пишетъ красиво.

— По моему, вы ошибаетесь. Когда настоящій ученый, — продолжалъ я поучать своего агента, — пишетъ для другихъ такихъ же ученыхъ, то онъ можетъ употреблять столько ученыхъ словъ и выраженій, сколько ему заблагоразсудится — его читатели поймутъ ихъ; но когда человѣкъ пишетъ для простыхъ смертныхъ, то онъ не имѣетъ права испещрять свою книгу иностранными словами, не прилагая при томъ ихъ перевода. По отношенію къ большинству читателей это не что иное, какъ наглость, это все равно, что грубо сказать ему: «дѣлайте переводъ сами, если можете: книга эта не для невѣждъ писана». Правда, есть люди, которые настолько хорошо знакомы съ иностранными языками и такъ привыкли употреблять ихъ въ повседневной жизни, что совершенно безсознательно пользуются ими и при своихъ работахъ на англійскомъ языкѣ, и въ такомъ случаѣ они по большей части забываютъ объяснитъ ихъ значеніе. Такое поведеніе является жестокостью по отношенію къ девяти десятымъ изъ общаго числа читателей подобнаго писателя. Какое же писатель можетъ представить для себя извиненіе? Если онъ скажетъ, что прибѣгаетъ къ помощи иностраннаго языка только въ тѣхъ случаяхъ, когда не въ состояніи выразить по-англійски какого-нибудь тонкаго, неуловимаго оттѣнка, то надо заключить, что наилучшія мѣста въ его сочиненіи понятны только какой-нибудь одной десятой его читателей; тогда пусть же онъ и предупредитъ остальную публику, чтобы она не покупала его книги. Какое бы ни было это оправданіе, но все-таки оно оправданіе. Но есть и другой сортъ людей, какъ «вы», напримѣръ: люди эти знаютъ на иностранномъ языкѣ какую-нибудь пару, другую словъ или нѣсколько несчастныхъ отрывковъ фразъ, понадерганныхъ ими съ грѣхомъ пополамъ изъ словаря, и тѣмъ не менѣе претендуютъ на знаніе этого языка и испещряютъ свои писанія различными иностранными словечками, какое же оправданіе могутъ найти эти-то люди? Всѣ иностранныя слова и выраженія, которыя они употребляютъ, имѣютъ вполнѣ однозначущія имъ слова и выраженія въ самомъ благородномъ изъ языковъ — англійскомъ; и они еще думаютъ, что «украшаютъ свои страницы», если вмѣсто улицы скажутъ die Strasse, а вмѣсто желѣзнодорожная станція — Bahnhof и тому подобное; вы хотите щегольнуть этими лохмотьями передъ своимъ читателемъ, воображая, что онъ настолько глупъ, что такъ сейчасъ и повѣритъ вашей учености. Я напечатаю вамъ отчетъ такъ, какъ онъ есть, потому что и вы имѣете, конечно, такое же право «украшать свои страницы» всѣми этими зулусскими, китайскими, чоктавскими словечками и прочею ерундою, какъ и остальная ваша братія, пользующаяся цѣлой дюжиной иностранныхъ языковъ, изъ которыхъ они едва ли знаютъ азбуку.

Когда зазѣвавшійся паукъ попадетъ на раскаленную до красна плиту, то сначала онъ выказываетъ дикое изумленіе, а потомъ скорчивается. То же самое случилось и съ ничего не подозрѣвавшимъ агентомъ подъ дѣйствіемъ моихъ рѣзкихъ словъ. Когда меня разсердятъ, то и я могу быть достаточно грубымъ.

Мы приготовлялись къ большому переходу изъ Люцерна въ Интерлакенъ, черезъ Брюнингскій проходъ. Но погода стояла такая жаркая, что передъ самымъ выступленіемъ я измѣнилъ рѣшеніе и нанялъ экипажъ съ четверкой лошадей. Это была большая, помѣстительная колымага, спокойная на ходу, какъ какой-нибудь паланкинъ, — словомъ, чрезвычайно удобная.

Мы встали довольно рано; позавтракавъ горячимъ, мы тронулись въ путь и быстро покатили по твердой и ровной дорогѣ, на встрѣчу веселой швейцарской природѣ, наслаждаясь видомъ озеръ и горъ, которыя насъ со всѣхъ сторонъ окружали, и слушая пѣніе многочисленныхъ птицъ.

Временами дорога шла по самому берегу какого-нибудь озера, тогда какъ по другую ея сторону зіяла довольно внушительная пропасть. Въ прозрачной, холодной водѣ рѣзвилась масса рыбъ, то появляющихся въ полосѣ, освѣщенной солнцемъ воды, то пропадающихъ въ тѣни. иногда, вмѣсто пропасти, передъ нами разстилалось необозримое пространство луговъ, уходящихъ постепенно вверхъ и испещренныхъ множествомъ маленькихъ шале — этихъ своеобразныхъ и живописныхъ коттеджей Швейцаріи.