За замкомъ поднимается высокій куполообразный, заросшій лѣсомъ холмъ; за нимъ другой, еще выше, еще величественнѣе въ своихъ очертаніяхъ.
Внизу подъ замкомъ виднѣются бурыя крыши жмущихся другъ къ другу городскихъ построекъ. Вотъ два старинныхъ моста, живописно перекинутыхъ, черезъ рѣку. За ними перспектива расширяется. Черезъ ворота между двумя стоящими, подобно часовымъ, мысами вы видите обширную уходящую въ даль долину Рейна, переливающую всѣми тонами красокъ, постепенно, какъ бы расплывающуюся и, наконецъ, сливающуюся съ туманнымъ горизонтомъ.
Никогда я не могъ достаточно налюбоваться видами, въ которыхъ, подобно настоящему, красота соединяется съ какимъ-то умиротворяющимъ спокойствіемъ.
Первую ночь, проведенную нами здѣсь, мы рано легли спать. Но черезъ два или три часа я проснулся и долго лежалъ, прислушиваясь къ какому-то мягкому звуку, похожему на звукъ дождевыхъ капель, ударяющихъ въ балконныя стекла. Я такъ сперва и подумалъ, что это былъ дождь, но потомъ оказалось, что шумъ производить неугомонный Неккаръ, который гдѣ-то тамъ, далеко внизу, силится прорвать свои скалистыя оковы. Я всталъ и вышелъ на западный балконъ; предо мною открылась поразительная картина. Глубоко внизу, подъ темною массою замка, лежалъ вытянувшійся вдоль рѣки городъ; запутанная паутина его улицъ обозначалась мерцающими огнями, на мостахъ огоньки эти тянулись прямыми линіями, а отблески отъ нихъ свѣтлыми пятнами ложились на воды въ темныхъ пространствахъ между мостовыми арками; а дальше, на границахъ этой прекрасной картины горѣло, потухало и вновь зажигалось безчисленное множество какъ бы новыхъ огоньковъ, которые, казалось, покрывали собою цѣлыя десятины земли; казалось, что здѣсь были разсыпаны алмазы со всего свѣта. Не могъ я и подозрѣвать прежде, что полмили желѣзнодорожнаго полотна съ тремя парами рельсъ могутъ произвести подобный свѣтовой эффектъ.
Кто будетъ судить о Гейдельбергѣ и его окрестностяхъ на основаніи впечатлѣнія, вынесеннаго днемъ, тотъ скажетъ, что нѣтъ равнаго по красотѣ зрѣлища, но когда онъ увидитъ тотъ же Гейдельбергъ ночью, при мягкомъ свѣтѣ млечнаго пути, на фонѣ мерцающихъ и дрожащихъ огоньковъ, вспыхивающихъ на рельсахъ, то нѣтъ сомнѣнія, что онъ попроситъ отсрочки, чтобы обдумать свой приговоръ
Никто еще не пробовалъ блуждать въ густыхъ чащахъ, которыми поросли всѣ эти холмы близъ Неккара до самой вершины. Дремучій лѣсъ всѣхъ странъ имѣетъ въ себѣ что-то чарующее; но нѣмецкія легенды и сказки о феяхъ увеличиваютъ это очарованіе вдвое. Онѣ всякую мѣстность населяютъ гномами, карликами и всевозможными таинственными и сверхъественными существами. Въ тотъ моментъ, когда я писалъ эти строки, я былъ подъ такимъ впечатлѣніемъ этихъ легендъ, что временами мнѣ казалось, что я самъ вѣрю въ существованіе фей и гномовъ.
Однажды, послѣ полудня я блуждалъ въ лѣсу на разстояніи мили отъ гостинницы и невольно въ голову мнѣ приходили мысли о говорящихъ животныхъ, о кобольдахъ, очарованныхъ путникахъ и тому подобныхъ небылицахъ; и вотъ возбужденному моему воображенію стали показываться то тамъ, то сямъ въ темныхъ колоннадахъ лѣса какія-то перепархивающія существа. Мѣсто было какъ бы нарочно выбрано для такого случая. Это былъ сосновый лѣсъ съ такимъ толстымъ и мягкимъ ковромъ побурѣвшей хвои, что шумъ шаговъ едва былъ слышенъ и я шелъ какъ бы по шерсти; стволы были круглы и прямы, какъ колонны, и стояли близко другъ къ другу; до высоты около 25 футовъ они были лишены вѣтвей, а выше образовывали такую густую сѣть, что черезъ нее не проникалъ ни одинъ солнечный лучъ. Снаружи міръ былъ залитъ солнцемъ, но здѣсь царили таинственный полумракъ и такая глубокая тишина, что мнѣ казалось, будто я слышу свое собственное дыханіе.
Я стоялъ уже около десяти минутъ, очарованный прелестью этого мѣста, какъ вдругъ, точно съ тѣмъ, чтобы довершить иллюзію сверхъестественнаго, какъ разъ надъ моей головой закаркалъ воронъ. Я вздрогнулъ, но сейчасъ же разсердился самъ на себя. Взглянувъ вверхъ, я увидѣлъ ворона, сидящаго на вѣткѣ надъ моей головой и глядящаго на меня. Во мнѣ поднялось то же самое чувство стѣсненія и обиды, какое бываетъ, когда замѣтишь, что кто-нибудь чужой тайно наблюдаетъ за тобой и мысленно осуждаетъ тебя. Я глядѣлъ на ворона, воронъ глядѣлъ на меня. Нѣсколько секундъ продолжалось молчаніе. Затѣмъ птица переступила нѣсколько по вѣткѣ, какъ будто съ тѣмъ, чтобы занять болѣе удобный пунктъ для наблюденій, приподняла свои крылья, низко опустила между плечъ голову, вытянувъ ее по направленію ко мнѣ, и каркнула вторично; карканье это было явно оскорбительнаго свойства. Если бы воронъ говорилъ по-англійски, то и тогда онъ не сказалъ бы яснѣе, чѣмъ теперь на своемъ родномъ языкѣ: «Эй, чего тебѣ здѣсь нужно?» Я почувствовалъ себя въ такомъ же глупомъ положеніи. Какъ если бы былъ пойманъ и уличенъ въ какомъ-нибудь некрасивомъ поступкѣ. Однако же, я молчалъ; я не хотѣлъ входить въ препирательства съ ворономъ. А противникъ, съ крыльями все еще поднятыми, съ опущенной головой и пронзительными, яркими глазами, устремленными все время на меня, подождалъ съ минуту, а затѣмъ кинулъ мнѣ еще два-три ругательства, которыхъ я не понялъ, хотя и зналъ не мало такихъ словъ, которыя не употребительны въ церковномъ языкѣ.
Я продолжалъ молчать. Тогда противникъ мой поднялъ голову и кого-то позвалъ. Тотъ часъ же въ недалекомъ разстояніи послышался отвѣтный крикъ, очевидно, на какой-то вопросъ. Первый воронъ принялся объяснять что-то съ большимъ увлеченіемъ, вслѣдствіе чего прилетѣлъ и второй. Оба сѣли рядышкомъ на одной вѣткѣ и принялись разсматривать меня такъ же непринужденно и оскорбительно, какъ если бы они были великими натуралистами и разсматривали бы новый видъ какого-нибудь клопа. Положеніе становилось все болѣе и болѣе затруднительнымъ. Они призвали еще третьяго товарища. Это было уже слишкомъ! Я видѣлъ, что преимущество на ихъ сторонѣ и рѣшилъ выпутаться изъ затрудненія бѣгствомъ. Они торжествовали мое пораженіе точно такъ же, какъ бы сдѣлали это на ихъ мѣстѣ многіе неразвитые люди. Они смѣялись надо мной (потому что и воронъ можетъ смѣяться точно такъ же, какъ человѣкъ), дѣлали въ догонку мнѣ различныя обидныя замѣчанія, пока не потеряли меня изъ виду. Правда, они были не больше какъ воронами, и хотя я не придавалъ значенія тому, что они думали обо мнѣ, но когда хоть бы даже воронъ начнетъ кричать вамъ вслѣдъ: «Что за шляпа! Эй, скинь свой жилетъ!» и тому подобныя вещи, то это все-таки оскорбляетъ и сбиваетъ васъ съ толку, и не помогутъ тутъ никакіе доводы и аргументы.
Животныя, безъ сомнѣнія, разговариваютъ между собою. Вопросъ этотъ уже давно рѣшенъ; но я полагаю, что есть немного людей, которые понимаютъ ихъ разговоръ. Я зналъ всего одного такого человѣка. Я говорю, что онъ умѣлъ понмать ихъ, потому что онъ самъ разсказывалъ мнѣ объ этомъ. Это былъ простодушный среднихъ лѣтъ рудокопъ, жившій долгое время въ уединенномъ уголкѣ Калифорніи, среди деревьевъ и горъ, изучившій обычаи и привычки единственныхъ своихъ сосѣдей — звѣрей и птицъ до тѣхъ поръ, пока не убѣдился, что въ состояніи понимать всякій звукъ, изданный ими. Звали его Джимъ Бэкеръ. По словамъ этого Джима Бэкера, не всѣ животныя одинаково развиты, нѣкоторыя изъ нихъ употребляютъ только самыя простыя слова и врядъ ли способны на сравненіе или какой-нибудь цвѣтистый оборотъ рѣчи. Наоборотъ, у другихъ запасъ словъ весьма великъ, языкомъ они владѣютъ въ совершенствѣ, а выговоръ правиленъ и изященъ; такія животныя и говорятъ больше всего; они любятъ поговорить и, сознавая въ себѣ талантъ, не прочь «щегольнуть» имъ. Бэкеръ говорилъ, что послѣ долгихъ и тщательныхъ наблюденій онъ пришелъ къ тому заключенію, что синія сойки лучшіе говоруны изъ всѣхъ птицъ и звѣрей. Онъ говорилъ:
— Да, синія сойки умнѣе всѣхъ остальныхъ животныхъ. Расположеніе духа и чувства, имъ доступныя, гораздо разнообразнѣе, чѣмъ у остальныхъ; и, повѣрите ли, все, что сойка чувствуетъ, она можетъ выразить и словами. И не только какими-нибудь общими мѣстами, нѣтъ, она говоритъ краснорѣчиво, литературно, мало того, она не прочь употребить и метафору, да, метафору! Что же касается до искусства владѣть языкомъ, то врядъ ли вы увидите сойку, которая полѣзла бы въ карманъ за словомъ. Никто еще не видалъ этого. Рѣчь у нихъ такъ и кипитъ! При этомъ вотъ что еще: я долго наблюдалъ и утверждаю, что ни одна птица, или корова, или кто другой, незнакомы такъ хорошо съ грамматикой, какъ синяя сойка. Быть можетъ, вы скажете, что и кошка хорошо знаетъ грамматику. Да, знаетъ и кошка; но посмотрите на нее, когда она взволнована; послушайте ихъ, когда онѣ ночью перетрясаютъ другъ другу шкуру на крышѣ, и вы услышите такую грамматику, что у васъ барабанная перепонка лопнетъ. Незнакомые съ этимъ дѣломъ говорятъ, что это не что иное, какъ дьявольскій шумъ, который поднимаютъ дерущіяся кошки, но это неправда; это происходитъ оттого, что кошки забываютъ тогда о грамматикѣ. Я никогда или же очень рѣдко замѣчалъ, чтобы синяя сойка забыла грамматику, а если и случался такой грѣхъ, то она конфузилась, какъ человѣкъ, она немедленно снималась и улетала.
