Все рассмеялись, представив, как его жена, тётя Марина, снимает с того голову, и принялись за шашлык. Мама с папой отказывать себе не стали и пригубили вина. Мягкий, сочный шашлык таял во рту, и я, как и все, ел за обе щеки, наслаждаясь каждым кусочком, периодически разбавляя его перьями зелёного лука и запивая лимонадом.

После того как все наелись, дядя Гена, потягиваясь и довольно поглаживая живот, громогласно объявил:— Ну что, народ! С первым разобрались — пора переходить к водным процедурам! Освежим косточки!

Речка, узкая, но стремительная, поблёскивала в тени деревьев. Отец первым отважно шагнул в воду. Зашёл по колено и замер на секунду… и тут с его лица медленно сошла маска решимости. Спустя секунду он вылетел на берег, словно ошпаренный, топая ногами и разбрызгивая ледяные капли.

— Да ну на фиг! — прохрипел он, энергично растирая покрасневшие от холода ноги. — Я, конечно, на многое готов, но, извините, я точно не морж-энтузиаст! Пусть они лезут в ледяную воду, а я лучше на берегу постою, — заявил он, глядя на маму. Мы покатились со смеху.

И тут с реки донёсся голос маминого брата. Дядя Гена, стоя по грудь в воде, крикнул:

— Олеж, ну ты что?, давай же плыви ко мне! Водичка просто класс!

— Не, Ген, я лучше с Полиной постою на берегу, а ты купайся, купайся! Мы тебе мешать не будем, — парировал отец и пошёл греть ноги к костру.

К вечеру солнце начало медленно опускаться за кроны деревьев, окрашивая небо в тёплые оттенки. Все неспешно начали собираться домой. Мама упаковывала остатки еды, отец складывал посуду, а я помогал дяде Гене загружать всё это в его «Запорожец».

Несмотря на лёгкую усталость, на лицах родителей читалось удовлетворение от прекрасно проведённого дня.

Отец с мамой уселись на заднее сиденье, а я — рядом с дядей Геной на переднем. Выбрались мы, хоть и с трудом, на трассу и покатили мимо деревень и полей. Солнце медленно опускалось к горизонту, окрашивая небо в ярко-красный цвет. Отца от принятого «на грудь» разморило, и он, уткнувшись головой в боковое стекло, тихо похрапывал. Про радио в машине в это время, думаю, даже не стоит упоминать. И поэтому мамин брат всю дорогу травил байки, выступая вместо приемника. Кстати, он оказался неплохим рассказчиком, и даже одна его история мне очень запомнилась.

— Так вот, Лёх, слушай я тебе еще одну историю расскажу, — начал он свой рассказ дядя Гена.

Было это ещё в конце пятидесятых, я только институт закончил, и меня, как молодого специалиста — вот, представляешь, звучало-то как! — по распределению в Таджикистан отправили. Не курорт, а настоящий край света: горы, пыль, и меня, пацана зелёного, на самые дальние точки швыряют, мол чтобы мозги проветрились.

Вот еду я как-то раз с одного такого участка, с «покорённых вершин», домой. Поймал попутку — наш советский трудяга, «Захар», он же ЗИЛ-164. А сзади, на жёстком прицепе, болтается компрессор, здоровенный такой, на четырёх колёсах. Железяка неподъёмная, и везет её водила в город на ремонт.

А шофёр мне попался… Ну знаешь, такой, у которого язык без костей. Весь путь, от горы до горы, он мне с упоением, с подробностями, рассказывал про все аварии, что на этих дорогах случались. Кровь, кишки, обломки по ущельям — жуть, да и только. А дорога и без того как на ладони: серпантин, справа скала, слева — пропасть, рот не разевай и глазами не хлопай.

— Ну так вот, — продолжил свою историю мамин брат. — Перевалили мы, значит, через один перевал, начали спускаться осторожно. И вдруг водила как заорет, а глаза круглые:

— Ты погляди! Там кто-то в пропасть рухнул! Эх! Вот придурок, за машиной не смотрит, тормоза не проверяет, сам погибнет и людей погубит! Я выглянул. И правда: вниз, в облаке рыжей пыли, несётся что-то большое, кувыркается и — хлоп — исчезает в пропасти.

Водила, весь на взводе, резко тормозит, достаёт пачку папирос и закуривает, продолжая разглагольствовать. Но неожиданно его лицо меняется — он бросает взгляд в зеркало заднего вида, и его слова будто застревают в горле.

— Твою мать, да это же наш компрессор… — обречённо вздыхает он. Всю оставшуюся дорогу мы ехали молча.

Заразительный хохот охватил салон автомобиля, да так, что даже мирно спавший отец подскочил на месте! Он сонно поморгал глазами, ошарашенно глядя на наши раскрасневшиеся от смеха лица. Родитель явно не врубался, что происходит, но тут же включился в общее веселье — чтобы не выпадать из компании.

«Запорожец», последний раз чихнув на повороте, медленно подкатил к нашему дому и заглох. Дядя Гена, вытащив ключ из зажигания, обернулся к нам и сказал: — Ну что, приехали? Никого по дороге, вроде бы, не потеряли! — пошутил он, открывая дверь и выходя на тротуар. — Вылезаем, товарищи отдыхающие.

Мы ввалились в прихожую шумной, пропахшей дымом гурьбой. И тут же нас буквально оглушил восторженный визг сестрицы:

— Приехали! Ура-а-а! — раздался её звонкий голос, наполненный радостью.

Несмотря на то что мы оставили её дома с бабушкой, она действительно была рада нашему возвращению и даже захлопала в ладоши. А с кухни, всё в том же фартуке, накинутом поверх халата, показалась бабушка.

— Ну, слава богу, вернулись, — сказала она строго, глядя на родителей, но было видно, что она лишь делает вид, будто недовольна. — Мы уже вас и не ждали сегодня, — проворчала бабуля, вытирая мокрые руки о край халата.

Отец, всё ещё сонный, поволок сумки с походным барахлом на балкон, но мама, заметив это, легонько его остановила. Она открыла одну из сумок, извлекла оттуда свёрток, бережно завёрнутый в фольгу, и вручила его бабушке.

— Вот, как и обещали. Самые румяные кусочки выбирала для вас с Ирочкой, — сказала мама, глядя на довольную бабулю. Ирка тут же прильнула к маме, крепко обхватив её за ногу — было видно, как она соскучилась.

Наконец, когда все привели себя в порядок, смыв запах костра, наша дружная семья устроилась на кухне. Мама вытаскивала на стол всё то, что мы не смогли доесть на природе, а бабушка накладывала румяную жареную картошку, которую приготовила к нашему приезду.

Отец, словно фокусник, извлёк недопитую на шашлыках бутылку вина, в которой ещё оставалось чуть больше половины, и разлил по стаканам всем, включая бабушку. Нам же с сестрой достался лимонад.

Все дружно чокнулись, и дядя Гена, как заправский тамада, произнёс тост:

— Чтобы у нас всё было и ничего нам за это не было! — лаконично крякнул он и осушил свой стакан до дна.

Картошечка в бабушкином исполнении была изумительной, да и прогулки на природе тоже способствовали хорошему аппетиту. Поэтому взрослые тут же накинулись на неё, да и я от них не отставал, честно говоря. После ужина мы ещё посидели немного за общим столом, вспоминая яркие моменты нашего пикника, а потом мама с бабушкой встали и ушли в другую комнату. Впрочем, и я с сестрой не стал задерживаться и тоже удалился с кухни, не желая мешать взрослым мужчинам, так как мамин брат, когда женщины вышли, осторожно продемонстрировал моему бате чекушку с беленькой.

Не знаю, чем закончились посиделки на кухне, потому что на меня навалилась такая непреодолимая сонливость, что уже через минуту я погрузился в крепкий сон.

Сновидений нынче я не видел, как несколько дней назад, и только утром, открыв глаза, обнаружил, что мой дружок стоит, словно оловянный солдатик, и ещё мне безумно хочется в туалет. «Вот же ж», — подумал я, глядя на разыгравшиеся в моём молодом организме гормоны. Осторожно прошмыгнув до туалетной комнаты, чтобы никто вдруг не увидел мой конфуз, я с облегчением оправился.

Впрочем, умывшись, холодная вода остудила во мне гормональную бурю, и я уже по сложившейся традиции отправился на стадион. К моему сожалению, Светланы сегодня не было, да и вообще весь путь выглядел безлюдным. Воскресенье. Похоже, в этот день все советские граждане отдыхают перед предстоящей рабочей неделей. Однако я долго не стал размышлять над своими догадками и, положив на лавку сумку с водой и полотенцем, потрусил вокруг стадиона. Теперь, спустя неделю моих тренировок, я уже был научен брать с собой всё для комфортных занятий спортом.