Мархус долго молчал, слушая, как вода с тихим плеском стекает с медного края на каменный пол.
– Ждем до полуночи, – наконец произнес он. – Если Сновидица не придет, выдвигаемся и идем напрямик.
Шед медленно выдохнул.
– Разумеется. Самый быстрый и самый рискованный путь. Иначе ты выбрать не мог.
Мархус мрачно посмотрел на него.
– Я не стану ничего поглощать, пока мы не доберемся до Обители.
Шед выгнул одну бровь с таким выражением, что Мархусу даже не требовалось слышать его возражения. Побратим лучше многих знал, что Мархус был гребаной черной воронкой, способной вытянуть энергию из всего, до чего дотянется, но удерживать поглощенное внутри умел не лучше раскаленной печи с наглухо забитым дымоходом. И это в нормальном эмоциональном состоянии. А с тех пор как в его жизни появилась Сновидица, нормальным оно бывало все реже.
На скулах Мархуса проступили желваки, но взгляд остался твердым.
– Идем напрямик.
Шед еще несколько мгновений смотрел на него, затем поднял пустые ведра.
– Принесу еще льда.
Глава 65: «Игрушка» со способностями
План был простым: одеться, вернуться и скрыть произошедшее. С первыми двумя пунктами я кое-как справилась, а вот третий уже трещал по швам.
Первая сложность возникла еще в купальне, куда я проскользнула до утреннего колокола. Намылив мочалку, я торопливо провела ею по плечам, шее, животу и бедрам, смывая с кожи следы его прикосновений и прошедшей ночи.
Дверь купальни распахнулась раньше, чем я успела закончить. Внутрь вошли первые воспитанницы. К счастью, они направились к жаровням и принялись готовить воду, не обратив на меня особого внимания. Я повернулась к ним спиной, быстро смыла пену, вытерлась, натянула сорочку и платье и, опустив голову, поспешила в келью.
Следующая сложность поджидала меня возле зеркала. Я ожидала увидеть в мутном стекле привычное отражение: серую тень с уставшими глазами и бледными губами, давно забывшую, что такое нормальный сон. Но стоило взглянуть на себя, как из груди вырвался обреченный стон.
Проклятые жрицы Золотой цитадели.
Ни горячая вода, ни грубая мочалка, ни пахучее обительское мыло не смогли уничтожить следы их трудов. Кожа оставалась непривычно гладкой, пропитанной маслами и словно подсвеченной изнутри. На этом фоне припухшие от поцелуев губы казались особенно яркими и слишком красноречиво выдавали прошедшую ночь.
Появиться в таком виде перед Дорном или Ивеном означало подписать себе приговор.
Исправлять положение пришлось подручными средствами. Я снова проскользнула в купальню, собрала с каменного бортика немного серой золы и вернулась в келью. Ливия стояла у кровати и расправляла покрывало. Я поднесла руку к лицу, уже собираясь провести пальцами по щеке, когда она спокойно произнесла:
– Даже не думай.
Я бросила на нее непонимающий взгляд.
– Зола смешается с остатками масла и ляжет пятнами. Будешь выглядеть так, словно всю ночь ползала по дымоходу. Это привлечет куда больше внимания, чем твоя подозрительно сияющая физиономия.
Ливия подошла ближе, взяла меня за руку и потянула к своей кровати.
Она достала шкатулку, в которой обнаружилось достаточно баночек и коробочек, чтобы привести в порядок половину женского крыла. Ливия покрыла лицо и шею тонким слоем пудры, приглушив масляный блеск. На губы нанесла бледную мазь, скрыв их слишком яркий цвет. Волосы она собрала в привычный пучок, но нарочно ослабила его и выпустила у висков несколько прядей.
– Теперь ты выглядишь так, будто плохо спала, – заключила она. – А не так, будто всю ночь провела в объятиях слишком голодного мужчины…
Наши взгляды встретились. Я почувствовала, как жар медленно поднимается к щекам.
– На твоем месте я бы сегодня держалась подальше от парней, – добавила она.
Ливия отвернулась и принялась убирать баночки обратно в шкатулку, словно ничего особенного не произошло. Я молча смотрела на нее. Любая другая благородная девица на ее месте уже бежала бы к наставницам с доносом. Ливия же спокойно скрывала следы чужих ласк и не задавала ни одного вопроса. Просто делала то, что, наверное, делают для своих.
Для сестры. Для близкого человека. От этой мысли в груди стало непривычно тепло.
– Спасибо, – тихо сказала я, с трудом сдерживая слезы.
Ливия на мгновение замерла, затем закрыла шкатулку и встала с кровати.
– Поблагодаришь, когда переживешь этот день.
Она направилась к двери, оставив мне возможность справиться с предательской влагой в глазах.
В Зал Семи Огней я вошла последней, когда магистр уже произносил утреннее напутствие. Пристроилась на каменной скамье у самого прохода, опустила голову и всю службу смотрела только на собственные пальцы, сложенные на коленях. Едва служба закончилась, я поднялась и выскользнула в коридор.
Время для завтрака я тоже выбрала так, чтобы не встретиться ни с Ивеном Арклеем, ни с Киланом. В трапезную вошла за четверть часа до начала занятий, схватила с подноса булочку, завернула ее в салфетку и поспешила к выходу.
Первую половину дня я едва выдержала. После бессонной ночи тело налилось тяжестью, мысли путались, а стоило кому-нибудь из преподавателей заговорить ровным, монотонным голосом, как меня неудержимо клонило в сон. Чтобы не отключиться прямо на занятиях, приходилось впиваться ногтями в ладони и до боли щипать себя за запястья.
Когда пришло время лекции по истории, я вместо привычного первого ряда поднялась на верхний ярус и села в последнем ряду. Отсюда было плохо видно записи на доске, зато можно было не маячить перед глазами профессора, и это устраивало меня куда больше.
Вскоре в аудиторию вошел Гэвин. Он выглядел безупречно, лишь под глазами залегли едва заметные тени, выдававшие тяжелую ночь. Привычно разложив бумаги на кафедре, профессор обвел взглядом притихших учеников. На мгновение он задержался на пустующем месте в первом ряду, но искать меня в полумраке верхних ярусов не стал.
Лекцию он начал с воздушных путей Морвена – системы, которой еще три с половиной столетия назад в стране не существовало, а теперь от нее зависели торговля, почта и снабжение отдаленных городов.
На доске появилась схема первых маршрутов. Тогда дирижабли лишь начинали вытеснять сухопутные обозы, но перевозить по воздуху десятки людей и тонны груза все еще считалось слишком рискованной затеей.
– Одним из первых, кто поверил в будущее воздушных перевозок, был Эдгар Калдвейн, – сказал Гэвин. – Эдгар продал часть земель, основал мастерские и вложил почти все полученные средства в строительство воздушного причала и первых грузовых дирижаблей.
Несколько лет предприятие приносило огромную прибыль. Дорога, прежде занимавшая недели, теперь отнимала считаные дни, и спрос на перевозки рос быстрее, чем Калдвейны успевали строить новые суда.
А затем за один год разбились три дирижабля. Первое падение списали на непогоду, второе – на ошибку капитана. После третьего Совет запретил полеты до полной проверки флота. Заказчики ушли к соперникам, мастерские пришлось закрыть, а инженеры так и не нашли причину катастроф.
Гэвин провел указкой вдоль одной из линий и остановил ее возле отметки старого причала Калдвейнов.
– Эдгар уже почти смирился с разорением, когда встретил женщину, которой суждено было спасти его дело. Кассия служила в постоялом доме на окраине города. После нескольких сбывшихся предупреждений о ней заговорили как о ведьме, а вскоре обвинили в использовании запретного дара. По сохранившимся записям, видения приходили редко и отрывками, а сама Кассия не всегда понимала, видит будущее или обычный сон.
В те годы одаренных почти не пытались изучать. Их изгоняли, заключали в тюрьмы или казнили, если горожане убеждали суд, что человек практикует колдовство.
Эдгар увидел Кассию среди стражников в здании суда, куда пришел на заседание по делу об имуществе Калдвейнов. Девушку собирались отправить на костер за дар, наличие которого никто не сумел доказать. Он потребовал пересмотреть дело, но получил отказ. Тогда Эдгар предложил Кассии брак и, получив согласие, публично поручился за нее именем своего дома.
