Он замолчал, выжидающе глядя на меня.

Я кивнула не раздумывая ни секунды. Мне нужно было вернуть голос.

Килан снова покосился на ширму, прислушиваясь к звукам за ее пределами, затем поднялся и потер ладони друг о друга, согревая их. Помня его предупреждение, я мысленно приготовилась к худшему. Зажмурилась, вцепилась пальцами в тяжелое шерстяное одеяло и до боли стиснула зубы.

Но все вышло иначе.

Его руки осторожно отодвинули ворот больничной сорочки. Одна ладонь легла мне на горло, вторая – чуть ниже, на грудную клетку, прямо туда, где под ребрами сидел этот удушливый, разрывающий легкие кашель. Несколько мгновений ничего не происходило. Килан просто держал ладони на моем теле, сосредоточенно прикрыв глаза, а затем из-под его пальцев поползло тепло.

Оно набирало силу, и через несколько секунд в горле и за грудиной разлилось жжение. Ощущение было странным и глубоким, будто я действительно сделала слишком большой глоток обжигающе горячего отвара, который теперь растекался по воспаленным тканям. Это было неприятно: кожа под его ладонями мгновенно покрылась испариной, а к горлу подкатил спазм. Я дернулась вперед, зажимая рот ладонью.

Килан тут же подхватил стоящую рядом чашу и быстро, почти беззвучно прошептал:

– Выплевывай эту гадость. Немедленно.

Я послушалась. На дне чаши остались темные сгустки.

Я бессильно откинулась на подушку, прислушиваясь к собственному телу. Дышать стало легче. Намного легче. Воздух больше не застревал в горле липким комком. Исчезла тяжесть, часами давившая на грудную клетку.

Я несколько раз вдохнула глубже, проверяя, не вернется ли боль. Не вернулась.

Килан быстро задвинул чашу за кресло и откинулся назад, шумно выдохнув. На его лбу выступили крупные капли пота, лицо заметно осунулось от ментального напряжения.

– Ну вот, – тихо сказал он, вытирая лоб рукавом. – Поздравляю. Теперь ничто не мешает тебе признаваться мне в любви.

– Ты… – хрипло начала я и замолчала, потому что голос все еще звучал так, словно по горлу прошлись наждаком.

Килан тут же расплылся в довольной улыбке.

– Да-да, я великолепен. Продолжай.

– Спасибо.

Он округлил глаза и разочарованно вздохнул.

– И все? Просто «спасибо»? Мирена, я ради тебя нарушил несколько уставов Обители и как минимум один запрет магистра Руарка. Я рассчитывал хотя бы на признание в любви или поэму о моей исключительной силе.

Я не сдержала улыбки.

– Ты мой герой, Килан, – прохрипела я. – Великий нарушитель всех запретов и гроза недорезанных лягушек. Единственный лекарь в Обители, который лечит даже то, чему еще не знает названия. А еще бесстрашный покоритель моего кашля. Достаточно красиво оформлено?

Килан на секунду опешил от такого набора сомнительных комплиментов, а затем тихо и совершенно искренне фыркнул, едва успев зажать рот ладонью, чтобы не привлечь дежурную сестру.

– Язвишь, – с явным удовлетворением заметил он, устраиваясь поудобнее в кресле. – Значит, точно поправляешься.

– Меня ледяной кельей не проймешь.

Килан хмыкнул, но улыбка у него быстро поблекла.

– Вас часто так… запирают внизу?

Я уже собиралась ответить, как за ширмой тихо звякнули стеклянные пузырьки. Мимо прошли быстрые шаги, и по ткани скользнула дрожащая тень. Мы с Киланом одновременно замерли и дождались, пока шорох подола окончательно растворится где-то в глубине палаты.

Когда опасность миновала, я устало перевела взгляд на зеленоплащника.

– Нас не запирают без причины, Килан.

В Ильваре за каждым Крылом был закреплен свой магистр, и каждый сам решал, как далеко можно зайти ради раскрытия способностей воспитанников. Методы у всех отличались. Например, магистр Руарк требовал безупречного знания костей, трав и латыни, потому что считал: хороший лекарь обязан прежде всего думать головой, а уже потом полагаться на силу. Дорн же верил совсем в другое. Теория его почти не интересовала. Он был убежден, что дар сновидца раскрывается только на пределе – через страх, бессонницу, истощение. По его мнению, именно в таком состоянии разум переставал цепляться за привычную реальность и начинал открывать путь в зоны, лежащие за ее пределами.

Я попыталась приподняться на локтях, но тело тут же налилось тяжелой слабостью. Перед глазами поплыло, руки дрогнули, и я раздраженно выдохнула сквозь зубы, падая обратно на подушку. Килан мгновенно подался вперед.

– Эй-эй, спокойно, – пробормотал он.

Я поморщилась и отвела взгляд. Просить о помощи оказалось неожиданно неловко.

– Помоги мне сесть, – тихо сказала я после короткой паузы. – Надоело смотреть на тебя снизу вверх.

Уголки его губ сразу дрогнули. Он зашел мне за спину, осторожно обхватил за плечи и аккуратно потянул вверх. Заодно взбил подушку и подсунул мне под поясницу.

– Так лучше? – спросил Килан, возвращаясь в свое кресло.

– Намного.

Я сделала глубокий вдох, ощущая, как легкие наполняются чистым прохладным воздухом лечебницы. Затем перевела взгляд на Килана – на его мокрые от снега рукава, на усталое лицо, и так искренне, как только могла, произнесла:

– Спасибо тебе, Килан. За все. За то, что вылечил меня. И за то, что спас. Честно… я не ожидала. Но для меня это правда много значит.

Парень вдруг замер. На его щеках проступил неровный пунцовый румянец, он неловко дернул плечом и отвел глаза в сторону.

– Ну… вообще-то… – он тихо кашлянул. – Мирена, это был не я.

Внутри меня все замерло.

Если не он… тогда кто?

Профессор Уолл?

Гэвин Уолл?!

От одного этого имени по телу мгновенно разлилась горячая, ошеломляющая волна, и онемевшие пальцы болезненно закололо. Гэвин. Он пришел за мной.

Следом в грудь вонзился ледяной страх.

Зарница… Что он наделал?

Да, Гэвин знает мою тайну. Да, он бесконечно благодарен мне за спасение матери и больного мальчика. Но как он мог быть настолько неосторожен? Как мог пойти на такое безумие и нарушить железные правила Обители ради меня? Неужели… неужели он действительно начал воспринимать меня иначе?..

Нет.

Я резко оборвала эту мысль.

Но как еще можно было объяснить то, что профессор истории ворвался в подземные кельи Крыла Сновидцев, на глазах у наставниц спорил с самим магистром Дорном, требуя прекратить испытание, а потом лично вынес меня оттуда на руках?

Зарница, нет! Он практически подписал себе приговор.

Дорн был слишком умен. Пугающе умен. И он никогда не поверит в простое рыцарство или внезапную жалость со стороны холодного профессора Уолла. Магистр почти наверняка свяжет эту вспышку защитной ярости с моим даром. Он поймет, что Гэвин что-то скрывает. И тогда под ударом окажусь не только я, но и сам профессор.

Килан, кажется, даже не заметил, что за эти несколько секунд молчания я успела мысленно похоронить профессора Уолла и его карьеру.

Он подался ближе и заговорил быстрым возбужденным шепотом:

– Когда он принес тебя в лечебню, первым делом потребовал, чтобы тебя лично осмотрел магистр Руарк. Представляешь?

Я мотнула головой, борясь с желанием закрыть лицо ладонями и зарыдать.

Перед глазами сразу возник Гэвин – всегда собранный, сдержанный, с той привычной холодной выдержкой, за которой он годами прятал любые эмоции. И мысль о том, что именно я могла заставить его настолько потерять самообладание, казалась почти невозможной.

Килан тем временем продолжал, все сильнее распаляясь:

– А Руарк посмотрел на тебя и совершенно спокойно заявил, что с таким воспалением справится любой лекарь крыла. Мол, у него и без того половина лечебни забита людьми после морозов. Магистр даже развернулся, собираясь уйти. И тут… Мирена, клянусь, у меня самого колени задрожали. Он вообще страх потерял. Схватил магистра за плечо, развернул обратно и выдал такое, что у дежурных сестер подносы из рук попадали.

Килан придвинулся еще ближе.

– Он угрожал главе Крыла Лекарей. В его собственной лечебне! Представляешь? Сказал, что найдет, за что их можно отдать под трибунал. Что их испытания легко признать не обучением, а недозволенными опытами над воспитанниками. И если ты умрешь, это будет уже не ошибка, а преднамеренное убийство. Он сыпал такими терминами перед главой Лекарского Крыла, что я половину вообще не понял.