– Мирена, очнись. Идет война. Есть король, есть Совет, в конце концов, есть армия – люди, которых годами учили воевать. Спасением заложников в захваченных провинциях должны заниматься они. Не девочка из Обители, которая падает в обморок посреди коридора.

Я невольно усмехнулась. В последний раз я упала в обморок прямо посреди коридора: все просто расплылось перед глазами, пол вдруг качнулся навстречу, и единственное, что я успела, – выставить руки, чтобы хоть как-то смягчить падение. Я даже не знала, кто именно оказался тем человеком, который принес меня в Крыло Лекарей. Он никак себя не обозначил, а я тогда решила, что это не так уж важно.

– Я не могу просто сделать вид, что ничего не знаю и ничего не видела.

– Мирена… – произнесла она, внимательно вглядываясь в мое лицо. – Почему для тебя это так важно? Ты спасла профессора Уолла. Ты сделала больше, чем вообще могла сделать. Почему ты просто не остановишься?

Я судорожно вздохнула, сжимая пальцами ткань бордового плаща. Меньше всего на свете мне хотелось сейчас выворачивать перед ней душу и говорить о Гэвине Уолле. Это было слишком личным, слишком постыдным для воспитанницы Обители. Но в следующее мгновение меня прошиб холодный пот. Если я не назову ей понятную, человеческую причину, она замолчит, а утром спокойно попросит наставниц заменить ей келью.

Я опустила взгляд.

– Из-за профессора Уолла, – сказала я, и эти слова отозвались внутри болью. – Я делаю это ради него.

В келье стало очень тихо.

Ливия замерла, а потом откинулась на спинку стула, закрыла глаза и устало выдохнула.

– Ох, Мирена… Он старше тебя и… – она запнулась, явно пытаясь подобрать слова помягче. – И он принадлежит совсем другому кругу.

– Я знаю, – резко перебила я, чувствуя, как внутри поднимается глухое раздражение. – Думаешь, я сама этого не понимаю? Он мой преподаватель истории. Он старше меня на пятнадцать лет. Он уважаемый профессор, а я никому не нужная сновидица. Мне до смерти стыдно за то, что я чувствую, когда он просто смотрит на меня на лекциях. Но когда я узнала, что стало с его семьей, увидела, как он сходит с ума от бессилия здесь, в Ильваре… я просто не смогла остаться в стороне. Мой дар – это единственное, что может их вытащить. И если за это придется платить лихорадкой, кровью из носа и обмороками – значит, так оно и будет.

Ливия молчала так долго, что я успела пожалеть о каждом сказанном слове. Теперь она смотрела на меня уже без прежнего подозрения – в ее глазах появилось странное, тяжелое понимание. Для нее, выросшей среди договорных браков и холодного расчета знати, такая слепая и разрушительная привязанность, должно быть, выглядела чистым безумием.

– Это глупо, Мирена, – сказала она. – Это невыносимо глупо. Ты погубишь себя ради мужчины, который, возможно, никогда не посмотрит на тебя как на женщину.

– Знаю, – снова ответила я. – Но остановиться я уже не могу.

Ливия опустила взгляд на мои руки, все еще сжимавшие край бордового плаща. Потом тихо спросила:

– А Гэвин Уолл хотя бы знает?

Я невольно рассмеялась – коротко и совсем безрадостно.

– Наркар, надеюсь, что нет.

Ливия ничего не ответила. Только медленно отвернулась к своему столу и потянулась к маленькой стеклянной баночке с кремом. Она распределяла крем по лицу с той почти болезненной аккуратностью, с какой люди пытаются привести мысли в порядок, пока руки заняты привычным действием.

Я сидела на кровати, все еще сжимая в пальцах край бордового плаща. Теперь, когда я все-таки сказала это вслух, хотелось только одного – провалиться сквозь каменный пол и больше никогда не смотреть Ливии в глаза.

– Кого-нибудь уже удалось вытащить? – спросила она, не глядя на меня.

– Леди Уолл, – ответила я. – И мальчика. Кажется, он сын кухарки. Ему лет семь. Он сильно заболел.

Ливия закрыла баночку и отложила ее на стол.

– Сегодня тоже пойдешь в поместье?

Я машинально кивнула и только через секунду поняла, что она не видит.

– Да, – выдохнула я.

Несколько мгновений Ливия молчала. Потом очень спокойно сказала:

– Возвращайся живой, Мирена.

Я усмехнулась.

– Постараюсь.

Некоторое время я просто сидела на краю кровати, раздумывая. Снимать плащ Ивена не хотелось. Но если я еще могла позволить себе появиться в поместье Уоллов в дорогом сукне, то выполнять поручения чужака в нем точно было нельзя. Что, если во время очередной вылазки меня внезапно выбросит из сна обратно в Обитель? Плащ останется там, в разрушенной усадьбе. И что я тогда скажу Ивену? Как объясню, куда исчезла его вещь с гербом Хранителей? Нет, засыпать в его плаще я не могла.

Я поднялась с кровати и подошла к стулу. Аккуратно сложив плащ Хранителя, я оставила его на сиденье, а следом сняла и свой.

Вернувшись к постели, я забралась под покрывало прямо в обуви и натянула его до самого подбородка. Ливия, уже стоявшая у стола, посмотрела сначала на мои сапоги, потом на меня и лишь покачала головой.

Через минуту она погасила свет. Келью мгновенно затопила ночная темнота; только сквозь заиндевевшее окно пробивался тусклый лунный свет.

Я лежала с открытыми глазами, вглядываясь в серые тени на потолке, и прислушивалась к ровному дыханию Ливии на другой половине комнаты. Сердце постепенно замедляло свой бешеный бег. Разговор, которого я так боялась, оказался не таким страшным. Ливия не побежит к наставницам. Наше хрупкое перемирие устояло.

Я закрыла глаза, чувствуя, как сознание проваливается в вязкую дымку сна. Моя постыдная влюбленность в профессора Уолла была правдой, и именно поэтому Ливия в нее поверила. А еще она была достаточно безопасной, чтобы спрятать за ней сделку с чужаком. И пока Ливия сочувствовала моей обреченной любви, настоящая, смертельно опасная тайна оставалась в безопасности.

Глава 32: Белый фарфор

Переход выбросил меня на траву за домом, и первое мгновение я просто сидела, упираясь ладонями в землю и пытаясь понять, где нахожусь. Ночь здесь была теплой. После Ильвара – почти неприлично теплой. Влажная трава липла к пальцам, от земли поднимался густой запах сырости. Голова еще немного гудела после перехода, а в ушах стояли резкие щелчки и странный ритмичный хруст. А совсем рядом звенел… фарфор.

Я подняла голову и осмотрелась.

На длинном столе, стоящем прямо посреди газона, грудой лежали тарелки. Тонкий, почти прозрачный белый фарфор. Чужак стоял у стола, брал тарелки по одной, подцепляя двумя пальцами за край, и коротким движением швырял вверх, в темноту. В его движениях не было ни капли уважения к месту, где он находился. Чужой двор, чужой дом, чужая история – все это существовало для него лишь как удобная площадка.

Сбоку, слегка пригнув колено, стоял Шед. Короткий щелчок арбалета – и тарелка с глухим хлопком разлетелась на осколки. Несколько мелких кусков зазвенели по камню.

– Двенадцать – двадцать, – раздраженно бросил чужак.

Он даже не посмотрел на разбитый фарфор. Только чуть повел кистью, взял следующую тарелку и запустил ее с такой силой, что она взмыла вертикально вверх. Я даже не успела проследить за ней взглядом – лишь смазанная белая полоса на краю зрения, исчезнувшая быстрее мысли.

Шед вскинул оружие. Раздался очередной щелчок. Высоко над нашими головами что-то звякнуло, и на траву посыпался мелкий фарфоровый град. Один кусок с серебряной птицей ударился о край стола, подпрыгнул и раскололся еще раз уже на камнях.

– Гиштаров пес, – выругался чужак. – Двенадцать – двадцать один.

Шед коротко усмехнулся, направил арбалет вниз и принялся неторопливо вставлять новый болт в пазы.

Чужак чуть повел подбородком, словно втягивая воздух и вдруг замер, затем медленно повернул голову в мою сторону. Его взгляд задержался на мне – скользнул по лицу, волосам, плечам. Между бровей пролегла глубокая складка. На мгновение мне показалось, будто его раздражает само мое присутствие, но едва наши взгляды встретились, как он криво усмехнулся и кивнул на Шеда.