Вместо этого я лежала за ширмой в лечебне и делала все возможное, чтобы не заснуть.

Тело горело болезненным жаром. Дыхание царапало пересохшее горло, а каждый удар сердца отдавался тупой болью где-то под висками. Иногда мне казалось, что я наконец открываю глаза, но передо мной оставалась только мутная темнота, и тогда страх накрывал сразу, резко, до дрожи.

Я слишком хорошо знала, что это может значить.

Переход.

Неосознанный, открывшийся сам собой.

Если хоть кто-нибудь увидит пустую койку там, где еще мгновение назад лежала воспитанница Обители, мне конец. А вместе со мной умрет и последняя надежда Гэвина вытащить свою семью.

В такие моменты я начинала до одури цепляться за реальность. Представляла под собой жесткий матрас, складки простыни под пальцами, тонкую подушку под головой, запах лекарственных трав и чистых простыней в лечебне. Снова и снова мысленно возвращала себя на эту койку, будто могла удержаться здесь одной только силой воли.

И успокаивалась лишь тогда, когда сквозь темноту наконец проступали размытые пятна света и чужие силуэты за ширмой.

Жар и борьба со сном вымотали меня настолько, что я уже не понимала, где заканчивается сон и начинается реальность. Темнота под веками казалась то глубиной перехода, то обычной слабостью, голоса за ширмой – то лекарками в лечебне, то чужими людьми в далеком незнакомом месте. Иногда я вздрагивала, уверенная, что снова проваливаюсь куда-то, и только запах трав и влажная простыня под пальцами доказывали, что я все еще здесь.

Когда я снова открыла глаза, за ширмой уже горел мягкий вечерний свет. Он расплывался мутными пятнами, дрожал перед глазами и медленно собирался воедино. Несколько секунд я просто лежала, пытаясь понять, где нахожусь. Простыня подо мной была влажной от пота, волосы липли к вискам, а тело было таким тяжелым, будто меня придавило каменной плитой.

Рядом скрипнуло кресло.

Я вздрогнула слишком резко и тут же пожалела об этом: виски прострелило болью, а к горлу снова подкатила тошнота.

– Мира?.. – с тревогой произнес знакомый голос.

Я повернула голову.

Магистр Дорн сидел у моей койки, чуть подавшись вперед. Тонкие круглые очки поблескивали в теплом свете лампы, скрывая взгляд лишь на мгновение – спокойный, внимательный и слишком цепкий. Темная мантия была небрежно наброшена поверх жилета и светлой рубашки.

– Меня сейчас вырвет, – прохрипела я, едва шевеля пересохшими губами.

Дорн поднялся сразу.

Я услышала его быстрые шаги по каменному полу, а через мгновение Дорн уже подставил мне небольшой таз, осторожно подхватил меня под плечи, помогая сесть. От этого движения перед глазами сразу потемнело, и меня тут же согнуло от сухого болезненного спазма. Горло обожгло кислотой, я закашлялась, вцепившись пальцами в холодный край таза, и тяжело втягивая воздух.

Теплая ладонь легла мне между лопаток и успокаивающе погладила. Его движения оставались удивительно осторожными – почти мягкими для человека, который обычно смотрел так, будто видел все мои попытки солгать насквозь.

– Все?

Я слабо кивнула, чувствуя, как дрожат руки.

Дорн молча подал мне влажную ткань. Я прижала ее к губам.

– Простите… – выдохнула я хрипло.

– Мира, – устало произнес он, – ты лежишь в лихорадке. Извиняться здесь не за что.

Я невольно дернула уголком рта, но тут же поморщилась: даже слабое подобие улыбки отозвалось болью в висках.

Несколько секунд он просто стоял рядом, пока мое дыхание понемногу выравнивалось. Потом опустился обратно в кресло.

– Как долго я здесь? – спросила я, подтягиваясь выше и упираясь спиной в изголовье кровати.

– Со вчерашнего вечера.

Значит, почти сутки. Почти сутки жара и отчаянных попыток удержать свое тело в лечебне. За это время могло случиться что угодно. Лихорадочный бред. Имя Гэвина Уолла, сорвавшееся с губ. Переход и пустая койка за ширмой посреди Крыла Лекарей.

Мне стало холодно даже сквозь жар. Я слишком резко стиснула край простыни.

Дорн заметил это сразу, но истолковал по-своему.

– Позвать лекаря? – спросил он, чуть наклонившись ближе.

Я не сразу поняла, о чем он, и только потом заставила пальцы разжаться на простыне.

– Не надо.

– Мирена, ты побледнела.

– Просто закружилась голова, – сказала я. – Сейчас пройдет.

Он еще несколько секунд смотрел на меня, словно собирался задать другой вопрос, но в итоге промолчал. Потом кресло тихо скрипнуло, когда Дорн подался в сторону. Я решила, что он поднимается, но вместо этого на край койки осторожно лег небольшой предмет, завернутый в темную ткань.

– Что это?

– Подарок.

Я нахмурилась.

Дорн развернул ткань. Внутри оказался стеклянный шар на тяжелой каменной подставке. За прозрачным стеклом стоял крошечный замок с темными башнями, зубчатыми стенами, узкими окнами. Над ним медленно кружил снег, будто внутри шара жила своя маленькая зима.

– Сегодня девятнадцатое октября. Твой день рождения, Мира.

Я слишком долго молчала.

Я забыла.

Среди переходов, крови, чужих подвалов, сделок, лжи и страха я совершенно забыла, что этот день вообще существует.

Дорн смотрел на меня уже иначе – не как магистр, пытающийся поймать ученицу на тайне, а как человек, у которого сквозь усталость вдруг проступила тихая, неловкая забота.

– Я подумал, что тебе будет приятно получить что-то, кроме горьких настоев и нравоучений.

Я осторожно коснулась стекла пальцами.

Снег внутри шара продолжал падать на крошечный замок. Медленно. Беззвучно. Так спокойно.

– Спасибо, – ответила я тихо.

Дорн кивнул.

– Выздоравливай, Мира, – сказал он, поднимаясь.

Потом взял свою книгу с края койки и вышел за ширму.

Когда его шаги стихли, я опустила взгляд на стеклянный шар. Снег уже почти осел, тонким белым слоем укрыв крыши крошечного замка и каменный мост над замерзшей рекой. Я осторожно взяла шар обеими руками, встряхнула – и белые хлопья снова поднялись вверх, медленно закружившись под стеклом. Я провела большим пальцем по холодной каменной подставке.

Я не любила Дорна.

Впрочем, я почти никого в этой Обители не любила.

Но Дорн…

Дорн был единственным, кто каждый год приносил мне подарок на день рождения.

Поначалу я ненавидела эти подарки. Ненавидела Дорна, родителей, Обитель, собственный дар и весь мир, который решил за меня, где мне жить и кем становиться. Тогда все, что он приносил, казалось не заботой, а напоминанием: я здесь, потому что меня забрали, и никто не собирается меня возвращать. Так были выброшены тонкая закладка для книг, кусок душистого мыла и несколько темных лент для волос.

Все изменили сладости, подаренные мне два года назад. Они были настолько вкусными, что выбросить их оказалось выше моих сил. Я помнила, как сидела на кровати с жестяной коробочкой на коленях и убеждала себя, что не возьму ни одной. А потом все-таки открыла крышку.

Сахарная корочка хрустнула на зубах, а миндаль оказался сладким, с тонким привкусом меда и пряностей.

После первой сладости ненавидеть Дорна стало немного сложнее. Я спрятала коробочку под матрасом и ела по одной каждое утро, будто это было не угощение, а тайный договор с самой собой: принимать подарок еще не значит простить. С тех пор я научилась принимать его подарки без желания тут же избавиться от них. И даже научилась говорить спасибо.

В прошлом году это были тонкие шерстяные перчатки – простые, серые, но такие теплые, что я всю зиму писала в них конспекты в холодных аудиториях.

Но этот…

Я снова встряхнула шар, и снег поднялся над крошечным замком.

Этот задел что-то внутри меня.

Маленький замок в вечной зиме. Тихий. Недостижимый.

Я осторожно прижала шар к груди, решив, что буду беречь этот подарок, что бы ни случилось.

Вскоре за ширму заглянул лекарь. Он быстро осмотрел меня, заставил выпить горький настой и велел не вставать до утра. Я почти не слушала, только кивала, чувствуя, как горечь настоя и усталость снова тянут меня вниз.