Василий Буслаев медленно убрал ладонь с рукояти сабли. Его золотые глаза сверкнули диким, безумным пламенем, а кудри взметнулись от свежего морского ветра. Он посмотрел на притихшего Полкана, затем на Хенрика Стага и Юргена Штака, оценивая крепость купеческого заслона. Скрытая интрига Кенугардского съезда, назначенного на двадцать वосьмое червеня, о коем упомянул капер, завязала последний узел в планах молодого вождя.
— Так что, Василий? Одобряешь? — Кайрос ван Тель пристально посмотрел в золотые глаза хольмгардского вождя. — И да, если мы ударим сейчас, до княжеского съезда... то против нас все ополчатся. Так как Кенугард всё это вывернет как переворот и срыв Предвечного договора, хотя договор уже растоптан. Твой ответ?
Василий Буслаев лихо усмехнулся, поправив намокший от речной сырости воротник, и весело махнул рукой:
— Ну, чему быть, тому не миновать! Хорошо, до весны сто двенадцатого года копим силы! Значит, ждём результаты съезда. Я постараюсь побалакать с Рориком — хорошо, мол, Ладожский удел к нам, хотелось бы мирно. Залесье и Полесье, мои соседи на юго-востоке, — они правильные славянские земли, уверен, они будут тоже потенциальными союзниками! Ну давай, ван Тель, до весны!
Слова были сказаны. Обе стороны, не теряя времени, повернули к своим судам. На серой прибрежной гальке Варяжского острова заскрипели кованые сапоги гёзов и тяжёлые поршни ушкуйников. Вскоре каперский шнек и резной славянский ушкуй отвалили от деревянных склизких прясел, растворяясь в плотном белёсом тумане Феноскандийского залива.
Василий Буслаев стоял на носу покачивающейся на волнах ладьи, неотрывно всматриваясь в серую водяную пелену, и тяжело думал о грядущем изломе Континента. Сзади к нему бесшумно подошёл тысяцкий Полкан, тяжело опёршись на топорище своего огромного топора.
Васька обернулся и негромко спросил:
— Ну? Чё думаешь?
Полкан долго молчал, вглядываясь в Остбалтские дали, а затем глухо, словно из-под земли, прогудел в густые усы:
— Думаю, Васька, что капер этот — волк хитрый, да дело говорит. Шляхта и рыцари Мариенбурга нам свободы не дадут, это верно. Коли гёзы по весне Мариенбург на абордаж возьмут да Поморское воеводство встряхнут — нам со стороны моря дышать легче станет. Ладогу и Рорика подтянуть под наше Вече — мысль правильная, без них Север не удержать. А вот насчёт Залесья и Полесья ухо держи востро. Радомир Бурелом силён, у него Старшая дружина и Чермошные сотни за спиной, он под Кенугард зазря шею не подставит, но и с бунтовщиками в один узел вязаться не так просто станет. Ждём, чё съезд двадцать восьмого червеня покажет. Коли Кенугард в усобице захлебнётся — тут-то мы свою лавину и двинем. Направляй ушкуй к дому, Васька. Пора сабли точить к весне.
Кайрос ван Тель, отплывая от Варяжского острова, держал курс на Готландберг. Каперский шнек, плавно рассекая свинцовые волны Феноскандийского залива, ходко шёл на восток под затяжным холодным дождем. Молодой капитан стоял у причального борта, вглядываясь в серую водяную пелену, пока к нему не подошёл обер-магистр Хенрик Стаг. Старый воитель тяжело опёрся на гранёный кортик, кутаясь в мокрый камзол.
Кайрос обернулся к ветерану и глухо произнёс:
— Васька лихой, но честный. Всё-таки они согласились... Главное — не подвести их, а то буйная голова Васьки нас прихлопнет!
Хенрик Стаг долго молчал, всматриваясь в Остбалтские дали, а затем хмуро ответил, качнув седой головой:
— У нас будет долгая работа! Сколько же придётся собирать: корабли, еда, оружие...
Кайрос ван Тель тонко ухмыльнулся, поправив фетровую шляпу, с которой стекала штормовая вода:
— Начинаем завтра и ждём результат со съезда. Кроно-лец, слава Архитектору, находится вдоль торгового северного пути из Остбалтии на запад в порты вестготов и Мидгардии. Слухи быстро ползут через купцов, торгашей и прочих...
Шнек уверенно шёл вперёд, растворяясь в плотном белёсом тумане залива. На палубе канониры и матросы гёзов уже проверяли фитили и крепили канаты, готовясь к грядущему великому сбору сил в Кроно-Леце и на скалах Готландберга.
Кайрос ван Тель на миг отвернулся от причального борта и глухо спросил, глядя на обер-магистра:
— А сколько гёзов лояльны мне и нам?
Хенрик Стаг тяжело вздохнул, потирая затёкшее от сырости колено, и угрюмо ответил:
— Из семи тысяч прибрежного братства три тысячи штыков в Кроно-Леце и Мариехавне пойдут за тобой в огонь без лишних вопросов, Кайрос. Остальные выжидают, чё Ратуша Стагхолма решит, но коли увидят хольмгардское серебро — присягнут нашему пакту до единого.
Тут в разговор вмешался молодой фенрих Юрген Штак, коий до этого молча стоял у грот-мачты, стискивая кулаки до белизны суставов. Его суровый взгляд из-под полей шляпы лихорадочно блеснул, и он прошептал:
— Боже! Я так ждал этот день... С того самого разгрома... Как мой брат Ганс вернулся с Сухих болот калекой, без мушкета, едва дыша от болотного гноя... Шестнадцать зим я спал и видел, как мы пустим ко дну шнеки шляхты и наглых рыцарей Мариенбурга!
Кайрос ван Тель молча положил ладонь на плечо молодого фенриха, осаживая его ярость, и твёрдо повторил:
— Начинаем завтра. Кроно-Лец, слава Архитектору, находится вдоль торгового северного пути из Остбалтии на запад в порты вестготов и Мидгардии. Слухи быстро ползут через купцов, торгашей и прочих... Скоро весь рейл узнает, что гёзы поднимают вымпелы.
Шнек уверенно шёл вперёд, унося вожаков Лиги в плотный белёсый туман залива, навстречу великому сбору на скалах Готландберга.
Двадцать пятого числа месяца груденя, на исходе Фазы Огненного Рарога, каперский шнек Кайроса ван Теля зашёл в Кроно-Лец и встал на рейд посреди серой, покрытой маслянистой плёнкой портовой гавани. Над Остбалтскими восточными воротами висел глухой хмурый туман, а свинцовые тучи лениво сыпали на верфи холодный, колючий дождь.
Оставив шнек на якоре под охраной ратников, Кайрос, Хенрик Стаг, мичман Брок и Юрген Штак тайно сошли на берег и направились на дальнюю, полузаброшенную окраину города. Там, среди гниющих остовов старых коггов, закопчённых пакгаузов и портовых доков, собрались пираты Кроно-Леца и морские гёзы. Внутри огромного, пахнущего дёгтем и пороховой гарью пустующего соляного склада царил суматошный, зловещий гул.
Кайрос ван Тель решительно вышел на середину дощатого настила, сбросив намокший кожаный колет, и предстал перед десятками хмурых капитанов и сотнями рядовых каперов прибрежного братства. На просмолённых куртках и полях широких шляп собравшихся поблёскивали капли штормовой воды. Ван Тель без лишних лавирований, веско и прямо рассказал вожакам про свою задумку, про пакт с Василием Буслаевым на Варяжском Берегу и скорый весенний поход за кафтанами против Мариенбурга.
Едва капер замолчал, склад взорвался диким, неистовым гомоном. Десятки прожжённых портовых волков, шрамами коих были иссечены лица, яростно зашумели, ударяя рукоятями тесаков по бочкам с солониной.
— Мы восстановим святилище Святовита и Перкунаса! — громко, перекрывая яростный гул толпы, добавил Кайрос ван Тель, и его золотые глаза хитро сверкнули из-под полей шляпы. — Мы устроим ещё аберрацию!
Слова капера произвели тактический взрыв среди братства. Поморы Остбалтии, беглые вятичи и обнищавшие матросы, чьих богов веками душили заморские епископы Курии Цезариона, алчно оскалили зубы, приветствуя скорый религиозный излом и крах кабальных порядков Ратуши. Юный фенрих Юрген Штак победно вскинул вверх сжатый кулак, чувствуя, как призрак Предвечного позора Семидневной войны навсегда растворяется в пороховом дыму грядущей великой аберрации.
Двадцать четвёртого числа месяца груденя, на самом исходе яростной Фазы Огненного Рарога, Василий Буслаев, тысяцкий Полкан и десять отборных ушкуйников конвоя вернулись в Хольмгард.
Пройдя сквозь массивные дубовые ворота, вожаки вошли в главный детинец, где в просторной гриднице под высокими сводами уже собрался весь цвет новой северной вольницы — Совет Господ, старейшины народного Вече и Старшая дружина. Василий решительно шагнул на середину зала, вскинул руку и во всеуслышание объявил собравшимся мужам:
