Навстречу гостям из-за укреплений лениво, но слаженно высыпало до сотни панцирных казаков. Они были одеты в прочные кольчуги, шёлковые жупаны и железные мисюрки, а в руках держали острые сабли и взведённые лёгкие мушкеты. Свою заставу казаки перегородили сдвоенными в три ряда тяжёлыми обозными телегами, намертво заперев проезд.
Вперёд, покачиваясь в такт шагам, вышел их предводитель — грубый, рослый бородатый казак с грязной повязкой на одном глазу и кривым шрамом через всю щёку. Он сплюнул под ноги коням Радомира и дерзко возгласил на шляхетском наречии:
— Я гетман Вавельского воеводства, пан Стефан Смиглы! Кто вы такие, псы лесные, и что забыли на дорогах, которые отныне принадлежат великому дому Ягеллонов?
Услышав это, Данило Дир, чья гордость Кенугардского князя была уязвлена до глубины души, выехал вперёд. Лицо его залилось краской гнева, а роскошный кафтан затрещал по швам:
— Я князь и воевода Кенугарда, законный наследник священного Стола! — громогласно взревел Данило, сокрушаясь от наглости чужаков. — Как вы посмели нарушить Предвечный договор великого Антея?! Как посмели перейти границы славянских уделов и грабить наши торговые дороги?! Назови мне хоть одну причину, пёс шляхетский, чтобы я прямо сейчас не велел дружине срубить твою дурную голову?!
Данило с металлическим скрежетом потянул из ножен дорогой кенугардский меч.
Одноглазый гетман пан Стефан Смиглы на секунду замер, а затем оглушительно и глумливо расхохотался, закинув голову. Его казаки дружно поддержали вожака хриплым гоготом.
— Великий Вождь? Тартария? — отсмеявшись, процедил Смиглы, и в его единственном глазу сверкнула ледяная шляхетская спесь. — Отсталые варвары вы! Ваша Тартария мертва, она сгнила вместе с вашим Гостомыслом! Скоро вся эта залесская и кенугардская земля станет нашей, шляхетской! Разве Сейм Ягеллонов будет спрашивать дозволения у дикарей?
После этих слов казаки за телегами стали слаженно готовиться к оружию, взводя мушкеты.
Сдвоенные в три ряда возы оказались настоящим Вагенбургом — эту тактику шляхта Междуморья переняла и усовершенствовала у Вольных Полисов после своей триумфальной победы в Семидневной войне. Позиция у налётчиков была идеальная: окованные железом доски и упоры надёжно укрывали их от лобового таранного удара конницы.
Огнеслав, оценив прочность вражеского заслона, подобрался ближе к Радомиру и глухо, сквозь зубы проворчал:
— Чёрт дери их всех в Навь! Прямой удар через эти телеги — верная смерть для нас. Они расстреляют коней прежде, чем мы дорубим до их мисюрок. Надо хитростью брать...
Но Радомир Бурелом уже не слушал. Вся его залесская кровь закипела от ярости при виде чужаков, оскверняющих заветы предков на его родной земле. С сухим, хищным звоном его тяжёлый меч покинул ножны, блеснув в лучах багряного заката Рарога:
— Ни один пёс заморский нам в нашем доме не указ! — яростно выкрикнул Радомир, поднимая клинок над головой. — Дружина, щиты внахлёст! Пешее ополчение, к бою!
Залесские витязи Буреломов слаженно двинулись вперёд, выстраивая железное «чело» и выставляя вперёд копья. Чего нельзя было сказать о мидгардских ландскнехтах Данилы — иноземцы в шляпах с перьями замялись, переглядываясь и явно не спеша умирать под пулями казаков за чужие интересы. Контракт контрактом, а лезть под свинцовый град им не улыбалось.
Юная Ольга застыла в седле. Сердце её бешено колотилось в груди, отдаваясь глухим стуком в ушах. Стычка три дня назад была лишь налётом грязной банды, но здесь, перед ровными рядами закованных в панцири казаков, она впервые по-настоящему осознала: вот оно. Началось. Первая реальная, большая битва Великой Междоусобицы.
Огнеслав заметил, как побледнела девушка, развернул коня и закрыл её своим ростовым щитом с изображением расколотого дуба Буреломов.
— Княжна! Не бойтесь! — громогласно прогудел старый рында, перекрывая бряцание оружия. — Я с вами! Все наши витязи с вами! Перун над нами, корни наши крепки! Не выдадим тебя шляхте!
Ольга взглянула на суровое, иссечённое шрамами лицо воеводы, затем на отца, яростно сжимающего меч на передовой, и внезапно весь её девичий страх испарился, уступив место гордому, первородному гневу Буреломов и Клыков. Она выпрямилась в седле, высоко вскинула голову и уверенно, звонким и чистым голосом выкрикнула фамильный девиз своего рода, который тут же подхватили сотни залесских глоток:
— «Корнями держим землю, бурей ломаем сталь!»
Гетман Смиглы злобно оскалился и взмахнул саблей:
— Залп! Пли!
Шлях содрогнулся от грохота первого мушкетного залпа, и лавина железа пришла в движение под багряным небом Огненного Рарога.
Спустя всего минуту после оглушительного первого залпа, когда едкий пороховой дым ещё плотным саваном висел над Кенугардским шляхом, ситуация на заставе перевернулась в одно мгновение. Со стороны холмов, прямо из густого подлеска, с грохотом вылетела кавалерия. Всадники, яростно выкрикивая боевые кличи на шляхетском наречии, на полном скаку врезались в беззащитный тыл казаков Стефана Смиглого. Сталь зазвенела о сталь — новоприбывшие конники безжалостно принялись рубить своих же соплеменников, застигнутых врасплох.
Одноглазый гетман пан Стефан, потеряв контроль над заслоном, мгновенно растерял всю свою надменную спесь. Увидев, что его тыл смят, он испуганно выругался и бросился бежать прочь от телег. Но уйти невредимым ему не судилось: один из метких залесских дружинников навскидку спустил тетиву длинного лука. Стрела с сухим свистом пробила шляхетское плечо. Скрипя зубами от лютой боли и зажимая рану, Смиглы чудом сумел скрыться в сгущающихся сумерках, уходя в сторону северных холмов.
— Вперёд! Бей выродков, пока они замешкались! — громогласно взревел Радомир Бурелом.
Воспользовавшись внезапным спасительным ударом с тыла, Радомир и Данило дружно ринулись на штурм заслона. Залесские витязи навалились на окованные телеги, ломая укрепления. Верховный воевода Огнеслав, подобно разъярённому лесному духу, ворвался в гущу схватки первым. Его шипастая булава летала с чудовищной скоростью, с глухим, страшным треском кроша лбы и разбивая железные мисюрки. Кровь пяти панцирных казаков брызнула на брёвна Вагенбурга, когда воевода в одиночку расчистил проход.
Юная Ольга, тяжело сглотнув и чувствуя, как бешеная полесская кровь Клыков бурлит в жилах, поддалась общему порыву. Вскрикнув, она пустила кобылицу вперёд, прямо в пороховую гарь. Девушка на всём скаку врезалась в одного из конных казаков, увернувшегося от удара дружинников. Наотмашь, зажмурив от страха глаза, она с силой кольнула его фамильным кинжалом прямо в незащищённый кольчугой бок.
Казак взвыл от неожиданности. Откинув окровавленное забрало, он открыл искажённое злобой лицо и занёс было грубую, мозолистую руку, мёртвой хваткой вцепившись в плащ Ольги, чтобы утянуть её за собой из седла. Но в ту же секунду над головой княжны свистнул тяжёлый металл. Огнеслав точным, страшным ударом булавы напрочь раздробил руку врага. Суставы хрустнули, и покалеченный казак кулем рухнул наземь, захлёбываясь собственной кровью.
Воевода мгновенно осадил жеребца, подхватил тяжело дышащую Ольгу за плечи и крепко, по-отцовски обнял, закрывая щитом:
— Моя княжна... Что же вы творите? Под пули лезете... Добивать таких надо, не медлить!
Ольга судорожно сглотнула слюну, глядя на окровавленное лезвие кинжала, её голос дрожал от смеси ужаса и ликования:
— Дядя Огнеслав... Я... я смогла. У меня получилось!
В этот момент к ним сквозь рассеивающийся дым прискакал сам Радомир. На его доспехах алели свежие брызги, но лицо светилось гордостью. Князь широко улыбнулся, глядя на дочь:
— Молодец, Олечка... Добре, дочка! Вылитая матушка Ярославна в её лучшие годы!
Радомир одобрительно хлопнул её по плечу и тут же поскакал дальше, в сторону окончательно разгромленного лагеря казаков Ягеллонов, где витязи уже вязали выживших.
Когда сеча утихла, пороховой дым окончательно унесло ветром Рарога, открывая взору их таинственных спасителей. То были Крылатые Гусары из Конфедерации Междуморья. Их орлиные перья за спинами зловеще шелестели в наступающих сумерках. Вперёд, горделиво гарцуя на вороном как смоль коне, выехал их предводитель. Это был молодой, но хищный, поджарый гусар в начищенных до зеркального блеска латах и леопардовой шкуре, небрежно накинутой на левое плечо. На его холёном лице играла дерзкая, высокомерная улыбка.
