Вернемся к стихотворению «Я знаю, никакой моей вины». Я стал предлагать ученикам сравнить два варианта текста: первый, заканчивавшийся строкой «На жизнь и смерть у всех права равны», и второй, обрывающийся многоточием.

Цитирую сочинения. «Здесь есть оправданье в том, что на смерть у всех права равны». «Автор не знает, что такое „все же“, он только знает, что не виноват. Все равны, и я не виноват». «Вину за гибель он передает „дням войны“». «Он уже меньше сомневается в своей вине: у всех были права остаться в живых, но кому-то повезло меньше». «Над совестью берет верх разум». «Автор как бы сдерживает себя от сердечных желаний, даже, как мне кажется, резко говорит: „Что же — все же?“»

Есть и другие суждения. «Последняя строка второго варианта стихотворения — это голос разума, заглушающий искренние, но, увы, безнадежные порывы сердца. Второе стихотворение несет меньше чувств, чем первое». «Многоточие говорит больше, чем точка». «Казалось бы, стихотворение оборвано — но нет, оно закончено, и передает беспомощность этих сложных чувств». «Поэт не договаривает до конца, ему больно, и он понимает: что бы он ни думал, что бы ни говорил, все равно какая-то капля вины лежит на нем. Это оставляет шрам на его душе». «Хоть стихотворение и заканчивается „все же, все же, все же“, а дальше неизвестно, что это за „все же“, чувства автора все равно нам понятны. Мне кажется, что с помощью такой концовки чувства видны глубже, как будто у него ком в горле, и он не может договорить до конца. Чувствуется, что ему больно, и это чувство не дает покоя».

В 2005 году все, кто трактовал стихотворение в варианте с многоточием, писали, что в нем есть место и для читателя, каждый может подумать, что же такое для него «все же».

«Эта недосказанность заставляет читателя задуматься над тревогами и переживаниями автора, примерить их на себя, открыть их тайный смысл».

«Здесь чувствуется какая-то незавершенность. Читатель после завершения стихотворения остается наедине со своими мыслями и получает возможность самостоятельно подумать, о чем хотел сказать автор».

«Стихотворение выглядит незаконченно, автор как бы что-то недоговаривает, как-то не разобрался с самим собой. Это придает ему жизнь, краски, заставляет читателя задуматься, погрузиться. Думаю, что самый правильный конец стихотворения: „И все же, все же, все же…“ Такое нельзя описать словами, это надо почувствовать сердцем и душой».

В 2007 году я собрал все ответы, в которых говорилось о точке и многоточии в конце текста.

«Это многоточие позволяет каждому читающему по-своему осмыслить стихотворение», «Есть возможность поразмышлять и представить», «Многоточие оставляет за человеком право выбора, право на собственное мнение». «Оставляет нам почву для размышлений».

Два года назад ученики писали сочинения, сравнивая варианты. 82 % писавших предпочли второй вариант стихотворения. «Та редакция, о которой мы писали, кажется мне более убедительной». «Вариант более эмоциональный и волнующий, другой более спокойный и здравомыслящий». «Более живое, более человеческое».

Но 18 % все же предпочли первый вариант: «Все закончено, все понятно». «В конце точка, а другой вариант не закончен». «Автор задает вопрос, и тут же на него отвечает».

Я уже говорил, что в течение десятков лет предлагал для самостоятельной работы это стихотворение Твардовского. И в те же годы предлагал самостоятельную работу по двум стихотворениям Симонова. Предлагаю на уроке, иногда на двух уроках, сопоставить «Песню о родине» (тогда она печаталась с маленькой буквы) В. Лебедева-Кумача и два стихотворения К. Симонова осени 1941 года: «Родина» и «Ты помнишь, Алеша, дороги Смоленщины». «Песня о родине» была написана в 1935 году, она должна была празднично и пафосно закончить фильм «Цирк». 35 раз возили текст песни в Кремль. Только 36-й вариант был принят. «Песня о родине» претендовала даже на роль гимна.

Естественно, на уроке ее текст лежал на каждом столе.

Общая тональность «Песни о родине», отмечали все (в данном случае мы не писали сочинение, а обсуждали), — мажорная, праздничная. Она о людях, которые умеют «смеяться и любить», в ней — «весенний ветер». В ней человек «дышит вольно», «и с каждым днем все радостнее жить».

Стихи Симонова рисуют Родину в час трагических испытаний. А потому здесь иные краски: «бесконечные злые дожди», «усталые женщины», «тракт, слезами измеренный чаще, чем верстами». Родина предстает здесь «в зной, в грозу, в морозы», во имя нее приходится «голодать, холодать, идти на смерть». Это «идти на смерть» в час, «когда последняя граната уже занесена в твоей руке», приобретает особое значение после «Песни о родине»: «С каждым днем все радостнее жить».

В «Песне о родине» страна предстает «необъятной»: «до самых до окраин, с южных гор до северных морей». В начале Симоновской «Родины» тот же масштаб: «Касаясь трех великих океанов, она лежит, раскинув города». Но есть в стихотворении и другое измерение, именно оно главное, определяющее. Родина — это «речонка со скрипучим перевозом», «далекая дорога за леском», «клочок земли», «та горсть земли, которая годится, чтоб видеть в ней приметы всей земли». У Лебедева-Кумача — «много в ней лесов, полей и рек». У Симонова — «три березы».

То же измерение в стихотворении Симонова «Ты помнишь, Алеша, дороги Смоленщины»: «тракт», «проселки», «изба под Борисовым», «пажити», «кринки» — все это знакомые приметы именно конкретной Смоленщины, ее дорог. (Обратите внимание на «избу под Борисовым», мы еще многое о ней скажем. Это не та метафорическая дорога, о которой у Лебедева-Кумача поется «молодым везде у нас дорога», это именно «дороги Смоленщины».)

Напоминаю ученикам своим, что образы «клочок земли», «пядь земли» (так назовет потом свою книгу Г. Бакланов), «безымянная высота» (о ней будет сложена песня) — это не СУЖЕНИЕ понятия Родины, а расширение и обогащение его. Обращаю внимание на то, что в знаменитом приказе Сталина № 2227 от 23 июля 1942 года будет сказано именно о «клочке земли»: «Надо упорно, до последней капли крови защищать каждую позицию, каждый метр советской территории, цепляться за каждый клочок советской земли и отстаивать его до последней возможности».

Вернемся, однако, к нашей работе по сопоставлению стихотворений.

«Нет для нас ни черных, ни цветных». Песня Лебедева-Кумача, как сказала одна из учениц, «лишена эмоционального начала». «Сознание лишено национальных черт, — продолжает другой. — Упор на „слово гордое товарищ“». У Симонова сознание глубоко национальное, повторяются слова «по русским обычаям», «по русской земле», «по-русски рубаху рванув на груди», «русская мать», «русская женщина» — всего семь раз.

В стихах Симонова, говорят ученики, «осознанная связь с прошлым России». Это страна отцов и дедов: «проселки, что дедами пройдены», «как встарь повелось на великой Руси». «У Лебедева-Кумача такое ощущение Родины отсутствует. Ведь социалистическое отечество ведет свое летосчисление с октября 1917 года».

Как пишет в своей книге «Меж Брежневым и Пугачевой» Татьяна Чередниченко, верх социальных мечтаний достигнут, осуществлены самые великие чаяния: «„ТАК вольно дышит человек“. Отсюда — оптимизм: „С каждым днем все радостнее жить“ и самовосхваление: „никто на свете не умеет лучше нас смеяться и любить“. Вся родина в песне уместилась только в „сегодня“. Она не имеет прошлого».

Напомню, что именно в тот день — «двадцать пятого, первый день» по словам Маяковского — и начался отсчет нашей новой истории.

Но двадцать четыре года спустя именно в этот день, 7 ноября 1941-го, на параде Сталин напомнил всем о мужественных образах далеких предков.

Маяковский стремился вырвать людей из дома, из квартирного мирка. И Светлов писал: «Я рад, что в огне мирового пожара мой маленький домик сгорит». Те, кто прочел роман Булгакова «Белая гвардия», хорошо знают, как звучали тогда музыка и поэзия дома.