М. Шолохов — 58 человек (упомянуты «Поднятая целина», второй том которой вышел в 1962 году, — 20 человек, «Судьба человека» — 25 человек, «Тихий дон» — 44 человека).

Д. Гранин, «Иду на грозу» — 53 человека.

Ю. Бондарев, «Тишина» — 49 человек.

В. Аксенов — 47 человек («Коллеги» — 28 человек, «Звездный билет» — 18 человек, «Апельсины из Марокко» — 1 человек).

К. Симонов, «Живые и мертвые» — 36 человек (речь идет о первом томе трилогии).

А. Солженицын, «Один день Ивана Денисовича» — 34 человека.

Э. Ремарк — 31 человек (названы «Три товарища», «На западном фронте без перемен»).

Д. Нолль, «Приключения Вернера Хольта» — 31 человек.

Б. Балтер, «До свидания, мальчики» — 30 человек.

Ч. Айтматов, повести — 37 человек.

Написав справку для руководства, я второй экземпляр отнес в журнал «Литература в школе», где и была напечатана моя статья «Современная литература глазами старшеклассников». Я не знал, что эта статья была тут же переведена на английский язык и напечатана в журнале «Советский Союз», который выпускали для американского читателя. А американцы выпускали журнал «Америка», который распространялся у нас.

Через пять лет мне прислали книгу «Читательские интересы детей и подростков» и конверт с каталожными карточками Библиотеки Конгресса. Каждая статья в этой книге была написана специалистами той страны, о которой они писали. Советский Союз представлял я.

Я послал Василю Быкову журнал, в котором была напечатана моя статья об уроке по его повести «Обелиск», который я проводил у себя в школе. В статью входили и выдержки из сочинений, написанных моими учениками по этой повести. Скоро получил ответ: «Спасибо за внимание, журнал и статью, которую я прочитал, как свою собственную. Ведь приятно встретить единомышленника, что теперь не так уж часто встречается. Поэтому издалека жму Вашу руку. Будьте здоровы и счастливы. Спасибо. В. Быков».

И здесь мы обратимся к Сергею Аверинцеву, его блистательной статье в 7 томе «Краткой литературной энциклопедии» (М., 1972 г.). Часто говорят, что нельзя идти вперед, постоянно оборачиваясь назад. Нет, нельзя идти вперед, не оборачиваясь к тому, что было сделано, открыто, изобретено, познано до нас. Далеко видно лишь тогда, когда ты стоишь на плечах своих предшественников. Статья С. Аверинцева называется «Филология». Лишь несколько цитат.

«Филологии принадлежит весь человеческий мир, но мир, организованный вокруг текста и увиденный через текст. Итак, внутренняя структура филологии с самого начала оказывается двуполярной. На одном полюсе — скромнейшая служба «при тексте», беседа с ним наедине, пристальная «согбенность» над текстом, рассматривание текста с самой близкой дистанции, не допускающей отхода от его конкретности; на другом полюсе — универсальность, пределы которой невозможно установить заранее…

В традиционной структуре филологии, при всей строгости ее приемов, при всей несентиментальности, деловитости и здоровой сухости окружающей ее эмоциональной атмосферы, присутствует нечто, упорно сопротивляющееся подобным устремлениям. Речь идет даже не об интуиции, а о том, что прежде называлось житейской мудростью, здравым смыслом, знанием людей, и без чего невозможно искусство понимать сказанное и написанное, каковым является филология. Житейское умение разбираться в людях представляет собой форму знания, достаточно инородную по отношению к тому, что обычно называют научностью; неустранимость этого элемента из состава филологии придает последней (как и всем собственно гуманитарным типам анализа) весьма своеобычную и по видимости архаическую физиономию…

Ее (филологии. — Л. А.) строгость состоит не в искусственной точности математизированного мыслительного аппарата, но в постоянном нравственно-интеллектуальном усилии, преодолевающем произвол и высвобождающем возможности человеческого понимания. Одна из главных задач человека — понять другого человека, не превращая его ни в поддающуюся «исчислению» вещь, ни в отражение собственных эмоций. Эта задача стоит перед каждым отдельным человеком, но также перед каждой эпохой, перед всем человечеством. Филология есть служба понимания и помогает выполнению этой задачи».

Еще в 1915 году Борис Эйхенбаум выступил против удушения гимназической литературы «научностью»: «Я до сих пор постоянно слышу про эту самую «научность». И не понимают, что ««житейское умение разбираться в людях представляет собой форму знания». А посему школьные сочинения о времени и о себе — это, по словам Пушкина, сочинения, «где отразился век, и современный человек изображен довольно верно».

Каждый год, когда в моем десятом (теперь одиннадцатом) классе идут уроки о Великой Отечественной войне в литературе, я посвящаю один урок самостоятельной работе по стихотворению Александра Твардовского 1966 года.

…Давайте сделаем небольшое отступление. Вот о чем хочу предупредить. Во всех пособиях по подготовке к ЕГЭ в конце называется номер задания — и тут же дается правильный ответ. За эти ответы и ставят экзаменационные баллы. Но при изучении литературы абсолютно верных, а потому общих для всего класса ответов нет. Правильно ли поступила Татьяна, отвергнув в последней главе романа Онегина?

На эту тему есть пространные рассуждения Достоевского в его Пушкинской речи. И есть совершенно другого смысла рассуждения Белинского.

То, о чем мы будем говорить дальше, ни баллов, ни однозначных ответов не дает. Зато дает другое: глубину понимания слов автора, осознание самого себя, да и других тоже.

…А теперь вернемся к стихотворению Александра Твардовского:

Даю урок и, если требуется, перемену.

В разные годы различные результаты.

Так, весной 1996 года во всех трех классах 33 человека из 62, то есть 53 % учеников, стихотворение совершенно не поняли. Ни двоек, ни троек я за такие работы не ставлю: мы учимся, а не сдаем на баллы.

Начнем с этого, мной названного, года.

«Многое в этом стихотворении неясно. Человек одновременно и не виноват, и виноват, и казнит себя».

«Я даже не знаю, о чем говорить об этом стихотворении, так как считаю, что первые три строчки противоречат последним строкам. Никакая война не может обойтись без крови, а эту войну затеяли не мы. Так как же он склонен винить себя? В самом стихотворении есть слова: „речь не о том“. Так о чем же? Я не знаю».

«Эта позиция верна, если изменить местоимение „я“ на „они“, имея в виду руководство, управление во время войны. Это было бы вернее, и стихотворение приобрело бы смысл».

«Это стихотворение мог бы написать не рядовой человек, а человек, командовавший отрядом, ротой и другими соединениями».

«Я не понимаю, как мог бы он сберечь. Он же не мог своей грудью всех защитить от пуль».

Были и ответы, авторы которых увидели в стихотворении смысл прямо противоположный тому, что вкладывал поэт: