«Поэт пытается как-то себя успокоить».
«Он занимается самовнушением, что на нем нет никакой вины. Чтобы свалить с души камень, он внушает себе, что не виноват».
«Написав это стихотворение, он пытается освободить людей от чувства вины».
Что за этим: непонимание стихотворения или неприятие совестливости автора? Что это: эстетическая глухота или нравственная недостаточность? Или вообще такая постановка вопроса неправильна? Но еще раз повторю: установки ЕГЭ на верный ответ, прибавляющий баллы, стремление к правильному однозначному и всеобщему ответу, снижение оценки в ЕГЭ по литературе до нуля за искажение позиции автора — это обесценивает всю работу, обуздывает разум и чувства.
А в 2005 году стихотворение было понято. Почти все писали о том, что нерв стихотворения — в конфликте разума и сердца, мысли и чувства, логики и совести.
«Разум мыслит логически, сердце говорит правду».
«Но все, что говорит ему разум, разбивается о душевную боль и муку».
«Разум говорит, что он не виноват в смерти солдат, а сердце все же страдает».
«Он виноват перед самим собой, перед своей совестью».
«Сколько бы автор ни убеждал себя в своей невиновности, боль в сердце он заглушить не может. Все утверждения автора в том, что он не виноват, тщетны. Он никогда не сможет скинуть с плеч этот тяжкий груз. Душевные мучения и терзания навсегда укрепились в его сердце».
«Умом он понимает, что его вины нет „в том, что другие не пришли с войны“, но сердце сжимается при мысли об этих людях, „кто старше, кто моложе“. Он не мог их сберечь, война принесла море горя во многие семьи. „И все же, все же, все же“… Все же боль осталась в сердце».
«Многоточие в конце стихотворения указывает на какую-то недосказанность, на то, что подобные мысли и чувства терзают автора постоянно и, видимо, не покинут никогда».
Приведу одно сочинение полностью:
«Стихотворение Твардовского наполнено болью, запекшейся на сердце. Он вернулся с войны, а многие не вернутся уже никогда. Неизвестные ему люди и, напротив, очень близкие, остались там. Когда читаешь слова „кто старше, кто моложе“, перед глазами возникают образы солдат, и как-то тяжело становится. Это воспоминания о тех, кто, возможно, когда-то служил вместе с ним, смеялся, дышал. Твардовский понимает, что вины его в этом нет, в том, что они погибли. Он говорит: „Я знаю“. Не „я думаю“ или „мне кажется“, а „знаю“. Но сердце невольно сжимается. Он жив, а они погибли. В стихотворении это передано интонацией. Какие-то пики, напряжение нарастает, потом спад. „Остались там“ — идет спад, и снова вверх: „Речь не о том“! И постепенно опускается все ниже: „И все же, все же, все же“… Здесь нет лишних слов, но это недосказанное чувствуешь, когда читаешь. Эти слова застревают в горле. Переживая тяготы войны вместе, люди становятся родными друг другу, терять их всегда трудно. Умом он понимает, что его вины нет: „никакой моей вины“, но в сердце все равно остается боль. И это противоречие в стихотворении: „Я их мог, но не сумел сберечь…“ „Речь не о том, но все же, все же, все же“»…
А вот неожиданный поворот: в тот год 14 человек (а это 19 %) написали о другом:
«Многие не пришли с войны, а он, ПОЭТ, пришел. Солдаты гибнут, а ты — журналист, ты не воюешь. У тебя другие цели».
«Он был на фронте, но как наблюдатель, писатель».
Однажды я позвонил Андрею Михайловичу Туркову, фронтовику, автору книги о Твардовском, хорошо знавшему поэта. И он подтвердил, что Твардовский действительно переживал то, о чем писали мои ученики. Эти переживания отразились в его дневнике.
Здесь я должен сослаться на книгу, которую недавно прочел: Александр Твардовский, «Я в свою ходил атаку». 443 страницы фронтового дневника 1941, 1942, 1943, 1944, 1945 годов. Вдумайтесь в название: «Я в свою ходил атаку»…
Приведу полностью вступление к этой книге:
«Война с Германией. Еду в Москву» — эта короткая запись, сделанная Александром Твардовским 22 июня 1941 года, положила начало его военным дневникам, которые поэт будет вести каждый день все последующие четыре года. «Я чувствую себя в силах сделать нечто очень нужное людям, которых люблю так, что при мысли о них сердце сжимается…» — писал поэт. И Твардовский работает — помимо газетных заметок, в которых он поднимает боевой дух бойцов, пишет стихи.
Он видел многое — гибель под Киевом отступавших дивизий, выход из окружения под Каневом, наступательные операции 3-го Белорусского фронта. Закончил войну в Германии. Здесь, на фронте, он создает своего знаменитого «Василия Теркина».
Чтобы точнее понимать смысл стихотворения Твардовского, стоит рассказать одну историю. Однажды позвонила подруга моей мамы: «Приезжай немедленно! Ко мне придет Македонов, и я хочу тебя с ним познакомить. Македонов — это тот самый друг детства».
Речь шла о друге детства Александра Твардовского, авторе книги о поэте Адриане Македонове.
Вот что он рассказал об этом стихотворении. Первоначально оно заканчивалось не многоточием, были две последние строки:
«Не знаю. Только знаю, в дни войны
На жизнь и смерть у всех права равны».
В книге «Будущий Твардовский» Македонов пишет: «В самый последний момент Твардовский убрал последнее поясняющее двустишие. Убрав концовку, предыдущую строку сделал последней и троекратным повторением усилил эмоциональность и многозначность заключительного „все же“, которое дало богатое поле значений и раздумий. При этом память о погибших остается не менее суровой, даже усиливается мотивом рассудочно необъяснимым, но создающим чувство вины и некий вопрос».
Упомянув Адриана Македонова, не могу не сказать о его судьбе. В 1937 году он был репрессирован: Македонова в молодости обвинили в том, что он агент троцкистко-зиновьевской банды в литературе. Только в 1946-м, благодаря вмешательству Твардовского, Адриан Владимирович вышел на свободу.
С самого начала Твардовский публично выступал в его защиту. Именно об этом пишет он в поэме «За далью даль» в главе «Друг детства»:
«Но годы лучшие за мною,
Весь этот жизни лучший срок —
Та дружба числилась виною,
Что мне любой напомнить мог».
Важно знать, что эта поэма и эта глава — первое в советской литературе упоминание о человеке, который 17 лет провел в далеком изгнании. Особенно значим такой эпизод: поезд с тем, кто возвращается из ссылки, на какой-то станции остановился — там же, где и поезд автора, шедший в противоположном направлении. Читаем:
«И дружбы долг, и честь, и совесть
Велят мне в книгу занести
Одной судьбы особой повесть,
Что сердцу встала на пути…
Я не скажу, что в ней отрада,
Что память эта мне легка,
Но мне свое исполнить надо,
Чтоб вдаль глядеть наверняка.
…И нет нелепей муки:
Ему ли, мне ль свисток дадут,
И вот семнадцать лет разлуки,
И этой встречи пять минут!»
