Голос, ровный, как сталь, прошедшая через огонь и не сломавшаяся, повернулся к своим людям:

— Они идут волнами. Это не разведка — это атака. Приготовьтесь к третьему.

Рядом стоял Кеды, его лицо бледное, с испариной на лбу, пальцы дрожали, сжимая трос, и глаза были широко открыты, как у человека, только что увидевшего смерть, прошедшую в трёх метрах над головой. Голос его был тихим, с ноткой ужаса, не скрываемого:

— Степаныч, они будут возвращаться? Они будут атаковать снова?

Поворот к нему, и взгляд был холодным, как сталь, но с новой нотой — уверенностью, приходящей с опытом, когда знаешь, что делать в любой ситуации:

— Будут. Они пришли не за разведкой. Они пришли убивать. Но у нас есть сеть. У нас есть земля. И у нас есть мы.

Ветер донёс запах палёного пластика и озона, смешавшийся с запахом сырой глины и пота, и в этом запахе было что-то, напоминавшее о том, что небо не пустое, что оно жужжит и смотрит, и что оно не уйдёт, пока они не уйдут из этого мира. Голова поднялась, вглядываясь в серую пелену, начинавшую рассеиваться, открывавшую облака, плывшие на юг, и в этой серости ещё не было новых точек, но знание, что они будут, уже лежало в груди.

— Дед! — крикнул Романов, голос командный, как приказ, не обсуждаемый. — Проверь сеть на повреждения! Бух — доложи о состоянии!

С северного фланга донёсся голос Деда, хриплый, с кашлем, подавленным:

— Сеть держит. Кевлар порван в одном месте, но медная нить цела. Второй удар выдержит.

Голос Буха был ровным, как у бухгалтера, зачитывающего отчёт, и донёсся из блиндажа:

— Сеть одна. Повреждений — минимум. Вторую волну выдержит. Третью — не знаю.

Кивок, и пальцы сжали трос, и сквозь них проходила вибрация сети, остывавшей, и медная нить переставала звенеть, и тишина снова становилась плотной, но в этой тишине уже не было покоя, только ожидание, тяжелее любого звука.

— Слышали, — сказал Романов, голос ровный, как дыхание. — Сеть держит. У нас есть время. Но не много. Они вернутся.

На бруствере лежал Очки, его бинокль у глаз, и он вглядывался в горизонт, сканируя каждую точку, каждое облако, и голос его был тихим, но уверенным:

— Степаныч, вижу три точки. Идут волной. Высоко. Снижаются.

Голова Романова поднялась, и глаза увидели их — три маленькие точки, росшие, приближавшиеся, и их гул уже начинал проступать сквозь тишину, как далёкий рой, приближающийся, и голос был громче, чем обычно:

— Вторая волна! В сеть! Держите тросы!

Тросы дёрнулись, сеть взметнулась вверх, натягиваясь над головами, готовая принять удар, и сквозь трос, сквозь пальцы, сквозь тело проходила её вибрация, как электрический ток, и взгляд был устремлён на небо, где три точки росли, превращаясь в силуэты дронов, нёсших смерть.

Первый дрон ударил в сеть, и вспышка взорвалась над ними, ослепительная, и запах палёного пластика ударил в нос, и звон меди пронёсся над траншеей. Второй — нырнул влево, пытаясь обойти сеть, но Кеды дёрнул трос, и сеть сместилась, встречая его, и вторая вспышка взорвалась, ярче первой. Третий — пошёл прямо, как будто его оператор понял, что сеть не пробить, и рванул вверх, пытаясь перелететь через неё, но сеть была слишком высокой, и он зацепился пропеллерами, и третья вспышка взорвалась над ними, оставляя за собой только гул, медленно затихавший, превращавшийся в тишину.

Под сетью стоял Романов, чувствуя, как глина прилипает к подошвам, как холод проступает сквозь ткань формы, как боль в левом колене отдаётся привычной волной, и глаза были устремлены на небо, где больше не было точек, только серость, и знание, что это — временное затишье, что они вернутся, что атака только началась.

— Проверить сеть! — крикнул Романов, голос ровный, как сталь, не гнущаяся. — Докладывать о повреждениях!

Голос Деда донёсся с северного фланга, хриплый, с кашлем:

— Две дыры. Медная нить порвана в одном месте. Третью волну не выдержит.

Кивок, пальцы сжали трос, и сквозь них проходило остывание сети, её дыхание, её ещё держащаяся, но уже не такая крепкая, как раньше, структура. Голос был ровным, когда поворот к своим людям:

— Сеть держится. Но она не выдержит третьей волны. Если они придут снова — мы уходим в блиндаж. Ждём, пока они улетят.

Тишина снова стала плотной, как глина, и в ней слышно было только дыхание пяти человек, и где-то далеко гудел гул артиллерии, и в этом гуле не было угрозы, только фон, напоминавший, что война не заканчивается.

Ждали. И знали, что атака продолжается.

Глава 51. ВТОРОЙ

Визг третьего дрона нарастал быстрее, чем дыхание, быстрее, чем удары сердца, стучавшие в висках, как молот, — звук выше и острее, чем у первых двух, резавший воздух, как бритва, и проходивший сквозь барабанные перепонки, оставляя за собой боль, пульсировавшую в черепе, как заноза. Точка в небе росла с каждой секундой, превращаясь из пятна в силуэт, из силуэта в дрон, мчавшийся прямо на них, и траектория была низкой, почти касающейся земли, — оператор, видимо, понял, что сеть — преграда, которую можно обойти или пробить, и направил машину в то место, где кевлар уже был порван, медная нить разорвана в одном месте, и защита больше не существовала.

Трос в пальцах всё ещё сжимался, но сквозь него уже не проходила вибрация сети — ткань висела клочьями, медная нить болталась, как оборванная струна, не звучащая. Крик вырвался из горла, сухой и резкий, когда рука указала на вход в блиндаж, и голос перекрыл визг дрона:

— В блиндаж! Быстро!

Рывок Кеды вперёд не успел — взрыв раздался прямо у входа в траншею, в десяти метрах, и ослепительно-белая вспышка взорвалась перед глазами, свет такой яркий, что проник сквозь закрытые веки, оставляя белое пятно, медленно таявшее, превращавшееся в серую муть. Земля дрогнула, глина взметнулась вверх фонтаном, и комья грязи и осколки бетона полетели во все стороны, как рой ос, и звук был таким громким, что перестал быть звуком, став волной, прошедшей сквозь тело, сквозь кости, сквозь мозг, оставляя только звон, заполнивший всё пространство, как вода, заливающая трюм тонущего корабля.

Горячая боль ударила в плечо, как удар молотка, и что-то острое и горячее пронзило кожу, как игла, и кровь потекла по руке, тёплая и липкая, смешиваясь с грязью, прилипшей к форме. Тело согнулось, и колени ударились о глину, и ладони, опёршиеся на землю, ощутили её холод и влагу, когда боль оказалась острой, но не глубокой — царапина, не рана, способная остановить. Пальцы нащупали плечо, коснулись мокрой ткани, и запах крови смешался с запахом кордита и палёного пластика, создавая густой, удушливый коктейль, оседавший на языке, как горечь, и тогда пришло понимание — кость цела, осколок прошёл по касательной, и он жив.

Земля под Кеды была неподвижна, и лицо его было вымазано грязью, и глаза открыты, но он не двигался, и глина прилипала к рукам, когда Романов подполз к нему, и боль в левом колене отдавалась глухой волной, и руки коснулись лица Кеды, и дыхание его было частым, но ровным, и он моргнул, и голос его был слабым, но живым:

— Я жив. Я цел. Только упал.

Голова Деда уже была прикрыта, и палка лежала рядом, и он поднял голову, и кашель разорвал тишину, и голос его был хриплым, с придыханием:

— Я цел! Очки?

Тело Очков на бруствере было вжато в глину, бинокль у груди, и голос его был тихим, но ровным:

— Я жив. Дым немного, но я вижу.

Глина прижалась к ране на плече, остановив кровь, как холодный компресс, и боль стала тупее, когда тело поднялось, чувствуя, как боль в левом колене отдаётся привычной волной, и голос был командным, как приказ, не обсуждаемый:

— Всем в блиндаж! Живо!

Кеды поднялся, пальцы сжали автомат, и он рванул к входу, и ноги уже не дрожали, когда он нырнул в темноту. Дед поднялся медленно, опираясь на палку, и кашель разорвал тишину, когда он шагнул вниз, исчезая в блиндаже. Очки соскользнул с бруствера, тело бесшумное, как тень, и он нырнул последним, оставляя серый свет, разрезанный на полосы брезентом, закрывшим вход.