Темнота в блиндаже была абсолютной, как в могиле, и запах сырой глины смешивался с запахом пота и крови, который был резким, как кислота, и тело опустилось на землю, и глина давила на спину, холод проступал сквозь ткань формы, и боль в плече становилась тупее, но не исчезала. Рука нащупала рану, влажную, но кровь уже не текла, и понимание, что это — царапина, что он выживет, что они все выжили, легло в груди.

Голос Буха раздался из темноты, ровный, как у бухгалтера, зачитывающего отчёт:

— Все в блиндаже. Сеть порвана. Третьего не перехватили.

Глина сжалась в пальцах, холодная и влажная, прилипая к рукам, к форме, к лицу, и голос был ровным, как сталь, прошедшая через огонь и не сломавшаяся:

— Понял. Сеть — ремонтировать. Сейчас затишье, но они вернутся.

Лицо Кеды было бледным, с испариной на лбу, и пальцы дрожали, сжимая автомат, и голос его был тихим, с ноткой ужаса, не скрываемого:

— Степаныч, ты ранен. Твоя рука в крови.

Взгляд, холодный, как сталь, с новой нотой — уверенностью, приходящей с опытом, когда знаешь, что делать в любой ситуации, — обратился к нему:

— Пустяк. Царапина. Осколок прошёл по касательной. Кость цела. Я живу.

Рука сжала плечо, кровь застывала на коже, глина смешивалась с ней, создавая тёмную корку, уже начинавшую подсыхать. Тело поднялось, боль в левом колене отдавалась глухой волной, и шаги были тяжёлыми, когда он подошёл к выходу, вглядываясь в серый свет, пробивавшийся сквозь брезент, — в этом свете не было точек, только пустота, обманчивая, как мёртвая вода, скрывающая глубину.

— Очки, — сказал Романов, и голос его был командным, как приказ, не обсуждаемый. — Ты на бруствере. Смотри в оба. Если увидишь что-то — кричи.

Тело Очков скользнуло к выходу, исчезая в сером свете, и запах пота и бензина смешался с запахом гари и сырой глины.

— Дед, — сказал Романов, и голос его стал тише, но не потерял твёрдости. — Ты с Кеды — ремонтируете сеть. Кевлар — зашить. Медную нить — соединить. У нас есть время, но немного.

Палка в пальцах Деда, кривых, с распухшими суставами, сжалась, и голос его был хриплым, с кашлем, подавленным:

— Сделаем. В Чечне мы чинили верёвки под обстрелом. Здесь — легче.

Кеды поднялся, пальцы перестали дрожать, когда он взял моток проволоки и кусок кевлара, и голос его был ровным, без дрожи:

— Я помогу. Мы сделаем это.

Глина прилипала к подошвам у входа, холод проступал сквозь ткань формы, боль в плече становилась привычной, запах крови смешивался с запахом гари и сырости. Серое небо было пустым, но в этой пустоте чувствовалось что-то, как затишье перед бурей, когда ветер стихает, и тишина становится плотнее, чем глина, чем сама земля, окружающая со всех сторон.

— Бух, — сказал Романов, и голос его был ровным, как дыхание. — Сколько у нас времени? До следующей волны?

Голос Буха донёсся из темноты, ровный, как у бухгалтера, зачитывающего отчёт:

— Минут двадцать. Может быть, полчаса. Они перегруппируются. Дроны требуют подготовки.

Край брезента сжался в пальцах, и ветер касался лица, и запах гари и сырой глины смешивался с запахом пота и крови, создавая густой, удушливый коктейль, оседавший на языке, как горечь.

— Двадцать минут, — сказал Романов, и голос его был ровным, как сталь, не гнущаяся. — Мы успеем. Мы — земля. Мы — глина. Мы — невидимы.

Тишина снова стала плотной, как глина, и в ней слышно было только, как ветер шуршит по сухой траве, как где-то далеко гудит артиллерия, настолько далёкая, что казалась частью фона, как шум крови в собственных ушах. У входа стоял Романов, чувствуя, как боль в плече становится частью тела, как глина прилипает к подошвам, как время течёт медленно, как глина, которую месишь руками, и каждый момент был тяжёлым, как камень.

Ждали. Ремонтировали. Готовились, когда небо снова наполнится гулом.

Глава 52. ИИ

Жужжание в небе изменилось — низкое, ровное, без рысканий и пауз, как у машины, которая знает, куда летит, и не ищет цель, а уже видит её. Звук не колебался, не нарастал и не затихал в такт движению — был стабильным, как гул трансформаторной будки, и в этом постоянстве чувствовалось что-то механическое, холодное, лишённое той живой нервной дрожи, которая отличала обычные FPV, управляемые операторами, которые дёргали рычаги, боялись, ошибались, пытались обмануть сеть. Этот звук не искал — шёл прямо, как стрелка компаса, указывающая на север.

Край брезента приподнялся, и серый свет ударил в глаза, когда Романов высунул голову из блиндажа, вглядываясь в небо, которое было серым, но в его серости уже проступала точка, и она росла, приближалась, и её траектория была слишком прямой, слишком уверенной, чтобы быть случайной. Пальцы сжали тепловизор, и он поднёс его к глазам, и мир исчез — чёрное поле, на котором горело белое пятно, но это пятно не дрожало, не колебалось, как у живого объекта, оно было неподвижным в своей скорости, и оно двигалось прямо на них, не пытаясь обойти сеть, не пытаясь нырнуть под неё, просто летело, как пуля, выпущенная из ствола, который уже знает, где цель.

Голос Романова вырвался из горла, сухой и резкий, когда он оторвал тепловизор от глаз, и его взгляд был устремлён на точку, которая уже превращалась в силуэт:

— Это не обычный FPV. У него ИИ. «Последняя миля». Он запомнил нас.

Кеды, стоявший рядом у входа, подался вперёд, и его лицо было бледным, с испариной на лбу, и его голос был тихим, с ноткой ужаса, который он не мог скрыть:

— Что это значит?

Романов повернулся к нему, и его взгляд был холодным, как сталь, но в нём появилась новая нота — осознание, которое приходило с опытом, когда ты понимаешь, что правила игры изменились:

— Он не нуждается в операторе. Он видит нас, даже если мы не светимся. Он запоминает контур.

Слова повисли в воздухе, и гул дрона становился громче, и он был уже не просто звуком, а вибрацией, которая проходила сквозь землю, сквозь глину, сквозь их тела, как электрический ток, и Романов чувствовал, как его сердце начинает биться чаще, как пот стекает по спине, смешиваясь с грязью, и его голос был командным, как приказ, который не обсуждается:

— Все в блиндаж! Глубоко!

Тела уже двигались, когда Кеды нырнул в темноту, и его пальцы сжимали автомат, и его ноги не дрожали, когда он исчезал в блиндаже, и Дед уже был внутри, и его кашель разорвал тишину, когда он откатился в глубь, и Очки соскользнул с бруствера, и его тело было бесшумным, как тень, и Бух уже лежал на земле, вжавшись в неё, и все они были под землёй, когда гул дрона стал оглушительным, и он проходил прямо над ними, и его траектория была всё ещё прямой, и он не искал — знал, где они.

Романов нырнул в блиндаж последним, и брезент упал за ним, и темнота стала абсолютной, и в этой темноте он чувствовал, как его тело падает на землю, как глина давит на спину, как холод проступает сквозь ткань формы, как боль в плече отдаётся глухой волной, и он замер, вжимаясь в землю, и его пальцы сжали глину, и он знал, что дрон не нуждается в том, чтобы видеть их сейчас — он уже видел их раньше, он запомнил их контур, и он летит прямо к ним, не обращая внимания на сеть, которая натянута над ними, потому что сеть — это преграда для оператора, но не для алгоритма, который уже знает, где цель.

Удар пришёлся в край траншеи — глухой, тяжёлый звук, который пронзил землю, как молот, и взрывная волна ударила в стены блиндажа, и глина осыпалась сверху, и комья земли упали на головы, на плечи, на руки, оставляя на коже тёплые, влажные следы. Запах кордита и палёного пластика заполнил всё пространство, смешиваясь с запахом сырой глины и пота, и звон в ушах был таким громким, что он перекрыл всё, оставляя только вибрацию, которая проходила сквозь тело, как электрический ток, и Романов чувствовал, как его собственное дыхание становится частым, как кровь пульсирует в висках, как глина осыпается с его спины, когда он приподнимается, пытаясь понять, жив ли он.

Тишина наступила внезапно, как обрыв звука, и в этой тишине слышно было только, как капли воды падают с брезента, как дыхание пяти человек, как где-то далеко гудит артиллерия, которая была настолько далёкой, что казалась частью фона, как шум крови в собственных ушах. Рука Романова нащупала плечо, и оно было влажным, но кровь не текла, и он понял, что осколки не задели его, что он жив, что они все живы, и его голос был ровным, когда он разорвал тишину: