Романов обошёл сеть, проверяя каждый угол, каждый стык, и его пальцы касались ткани, чувствуя, как она натянута, как кевлар пружинит под давлением, как медная нить вибрирует от его прикосновения. Остановился у центрального кола, и его голос был ровным, как дыхание, когда он повернулся к своим людям:

— Хорошо. Сеть держит. Это наша первая линия. Если дронов будет много — нам понадобится вторая. Но пока — это всё, что у нас есть.

Дед подошёл к нему, и его кашель разорвал тишину, когда он опёрся на палку, глядя на сеть, которая нависала над ними, как паутина, готовая принять удар. Его голос был хриплым, с придыханием, как у человека, который говорит с прошлым:

— В Чечне у нас не было таких сетей. Мы просто прятались в глине и молились, чтобы вертушки нас не заметили. А здесь — они как осы. Жужжат, кружат, ждут, когда ошибёшься.

Романов кивнул, и его взгляд был устремлён на серое небо, которое было пустым, но в этой пустоте чувствовалось что-то, как затишье перед бурей, когда ветер стихает, и тишина становится плотнее, чем глина, чем сама земля, которая окружает их со всех сторон.

— Теперь у нас есть сеть, — сказал он, и голос его был ровным, как сталь, которая прошла через огонь и не сломалась. — Она нас не спасёт от всех, но даст нам время. Время — это всё, что у нас есть.

Кеды подошёл к нему, и его лицо было вымазано грязью, и его пальцы были красными от напряжения, когда он сжимал край сети, проверяя её натяжение. Его голос был тихим, с ноткой тревоги:

— Степаныч, а если сеть не выдержит? Если дрон прорвётся?

Романов повернулся к нему, и его взгляд был холодным, как сталь, но в нём появилась новая нота — уверенность, которая приходит с опытом, когда ты знаешь, что делать в любой ситуации:

— Тогда мы будем падать. Мы будем прятаться. Мы будем ждать, пока они улетят. Но мы не сдадимся. Мы — земля. Мы — глина. Мы — невидимы.

Рука его сжала плечо Кеды, и он почувствовал, как оно дрожит, как мышцы напряжены, как страх проходит сквозь кожу, как электрический ток, но он не отпустил, и его голос стал тише, почти шёпотом:

— Ты справишься. Мы справимся. У нас есть сеть. У нас есть друг у друга. И у нас есть земля, которая нас прячет.

Кеды кивнул, и его пальцы ослабили хватку, и он отступил назад, глядя на сеть, которая нависала над ними, как щит, как броня от неба, как их последняя надежда. Бух записал что-то в блокнот, и его рука двигалась ровно, как по линейке, оставляя на бумаге чёткие, аккуратные буквы:

— Сеть установлена. Натяжение — нормальное. Колья — закреплены. Запасной нет.

Романов стоял у входа в блиндаж, чувствуя, как глина прилипает к его подошвам, как холод проступает сквозь ткань формы, как боль в левом колене отдаётся привычной волной. Смотрел на сеть, которая нависала над ними, как паутина, и знал, что это — их первая линия защиты. Они будут ждать. Они будут смотреть. И они будут готовы, когда небо снова наполнится жужжанием.

— Смена постов, — сказал Романов, и голос его был ровным, как дыхание. — Очки — ты на бруствере. Дед — на северном фланге. Кеды — на южном. Бух — в блиндаже. Я — в центре. Если увидите дрон — кричите.

Группа разошлась по своим позициям, и их шаги были бесшумными, как у теней, которые скользят по земле, не оставляя следов. Очки лёг на бруствер, и его бинокль был у груди, и его глаза были устремлены на серое небо, которое было пустым, но в этой пустоте уже не было покоя. Дед ушёл на север, и его палка стучала о глину с ровным интервалом, и его кашель становился тише, когда он удалялся. Кеды занял южный фланг, и его пальцы сжимали автомат, и его дыхание было поверхностным, почти незаметным, как у человека, который превратился в часть этого ландшафта.

Романов стоял в центре, чувствуя, как глина прилипает к его подошвам, как холод проступает сквозь ткань формы, как сеть нависает над ним, как броня, как паутина, готовая принять удар. Смотрел на серое небо, на облака, которые плыли на юг, и знал, что это — только начало. Они будут ждать. Они будут смотреть. И они будут готовы.

— Мы — земля, — сказал Романов, и голос его был ровным, как сталь, которая не гнётся. — Мы — глина. Мы — невидимы.

Тишина снова стала плотной, как глина, и в ней слышно было только, как ветер шуршит по сухой траве, как где-то далеко гудит артиллерия, которая была настолько далёкой, что казалась частью фона, как шум крови в собственных ушах.

Глава 50. ПЕРЕХВАТ

Гул нарастал из ниоткуда, прорастая сквозь тишину, как плесень сквозь бетон, — тонкий, вибрирующий звук, врезавшийся в барабанные перепонки, заставлявший зубы стискиваться до скрежета. Сначала — едва различимый, как комариный писк на другом конце поля, но через секунду звук наливался металлом, становился плотнее, острее, превращаясь в тот самый визг, который невозможно спутать ни с чем другим, — звук бензопилы, которой режут кость, резавший воздух, как лезвие, оставляя за собой вибрацию, оседавшую в костях, как дрожь, которую нельзя унять. Серое небо над ними было пустым, но в этой пустоте уже проступала точка, которая росла, приближалась, и её силуэт становился чётче — FPV-дрон с четырьмя пропеллерами, вращавшимися с бешеной скоростью, и боевой частью, висевшей под корпусом, как жало, готовое ужалить.

Первым услышал этот звук Романов — уши, привыкшие к тишине и гулу, уловили его раньше, чем глаза увидели точку, и голос разорвал воздух, как выстрел, командный и резкий, когда рука вскинулась, указывая на небо:

— В сеть! Купол!

Руки бойцов дёрнули тросы, и кевларовая сеть с медной нитью взметнулась вверх, как гигантский платок, который кто-то встряхнул, натягиваясь над головами, закреплённая на кольях, и ткань зашелестела, вставая на место, закрывая их от неба, как паутина, готовая принять удар. Пальцы сжимали трос, и сквозь них проходила вибрация, сеть натягивалась, и медная нить поблёскивала в сером свете, поднимаясь всё выше, а глаза были устремлены на точку, приближавшуюся, как метеор, падающий с неба.

В трёх метрах над головами первый FPV-дрон врезался в сеть — с глухим, влажным звуком, как будто что-то тяжёлое упало в грязь, — сеть прогнулась под его весом, но выдержала, и медная нить замкнула контакт, и ослепительно-белая вспышка взорвалась над ними, как молния, бьющая в землю, и свет был таким ярким, что проник сквозь закрытые веки, оставляя за собой белое пятно, медленно таявшее, превращавшееся в серую муть. Запах палёного пластика ударил в нос — резкий, химический, как кислота, оседающая в лёгких, — и смешался с запахом озона и гари, создавая густой, удушливый коктейль, оседавший на языке, как горечь. Звон рвущейся меди пронёсся над ними, как струна, которая лопнула, оставляя после себя тишину, тяжелее, чем взрыв.

Голос Кеды прорвался сквозь тишину, хриплый, с ноткой возбуждения, смешанного с ужасом:

— Один! Мы сбили один!

Но второй гул уже нарастал снова — тот же визг, резавший уши, как лезвие, — и точка появлялась на горизонте, приближаясь быстрее, чем первый, и её траектория была более низкой, как будто дрон пытался нырнуть под сеть, обойти её, ударить снизу. Трос сжался в пальцах, и голос прозвучал громче, чем в первый раз:

— Ещё! Держите сеть!

Снова дёрнулись тросы, сеть натянулась, поднимаясь выше, закрывая пространство, и второй дрон нырнул вниз, пытаясь проскользнуть под ней, но сеть была слишком широкой, слишком быстрой, и она встретила его на полпути, и его пропеллеры запутались в кевларе, и медная нить замкнула контакт, и вторая вспышка взорвалась над ними, ещё более ослепительная, чем первая, и свет проник сквозь веки, оставляя за собой белое пятно, медленно таявшее, превращавшееся в серую муть. Запах палёного пластика смешался с запахом озона и гари, и гул дронов затих, оставляя после себя тишину, плотнее, чем глина, чем сама земля, окружавшая их со всех сторон.

Под сетью стоял Романов, чувствуя, как глина прилипает к подошвам, как холод проступает сквозь ткань формы, как боль в левом колене отдаётся привычной волной, и глаза были устремлены на серое небо, уже не пустое, потому что в его серости ещё дрожал отголосок взрывов, и запах палёного пластика висел в воздухе, как напоминание о том, что атака только началась. Пальцы сжимали трос, и сквозь них проходила вибрация сети, кевлар нагревался от взрывов, и медная нить ещё звенела, как струна, не успокоившаяся.