— Дракон склонил голову набок и посмотрел на меня. «Ну, вообще-то ничего необычного тут нет, верно? Такое происходит в большинстве юных мозгов, не так ли? Ведь тогда я был молод. Здесь, внизу, я стал взрослым. Почти страшно было от того, с какой скоростью и в каком изобилии приходили новые мысли и идеи. По крайней мере, приходили они с известной регулярностью. Озарения всегда посещали меня ранним утром, сразу после пробуждения. Будто по ночам я лунатил и тайком посещал вечернюю школу или университет. Но ведь это никак не могли быть мои собственные идеи! Совершенно невозможно. Это были всевозможные вещи, о которых я вообще никак не мог знать. Невероятно сложные, утомительные, самые разные и совершенно далёкие предметы, каким-то образом нашедшие путь в мою голову. Но откуда? И почему? Что книги болота могут иметь к этому отношение, я подозревал уже некоторое время. Но каким образом? Читать-то я их не умел, а потому все они были для меня одинаково бесполезны. Вот я их и игнорировал. В то же время я подозревал книги в причастности к нарастающему шуму у меня между ушами. И да, постепенно они начали меня пугать. Вечное потрескивание червячья, которое их пожирало, было не слишком воодушевляющим звуком. Их болезненное разложение — зрелище не из приятных, верно? Ведь это, по сути, трупы, так? Падаль. Скелеты. Они были повсюду. Неужели их всегда было так много? Магмосс принесло сюда новые? Да, их становилось больше, день ото дня, они становились всё угрожающе и всё назойливее. Как крысы или вши, способные распространять болезни. Почему бы не болезни мозга? А я каждую ночь валялся среди них. Х-х-х…» Голос дракона стал дрожащим, испуганным — от этого он казался ещё тоньше прежнего. Я почти забыл, что нахожусь во власти прожорливого чудовища.

— «Ну, эти опасения, пожалуй, отчасти объясняют мою первую реакцию, когда однажды я споткнулся об особенно увесистый томище, гнивший в торфе. Я хотел было сразу же яростным пинком вдавить его ещё глубже в трясину, но тут остановился. Задержал над ним лапу. И задумался. Что-то в этой книге — быть может, её драгоценный переплёт с золотыми накладками, быть может, великолепные орнаментальные тиснения на старой коже — удержало меня от того, чтобы её уничтожить.

Не открыть ли её, чтобы посмотреть, продолжается ли её искусное оформление внутри? Надо же! Наверняка это был первый раз, когда мне пришла в голову столь авантюрная мысль о книге. Рассмотреть её поближе и полистать — какая нелепость! Это всё равно что добровольно рыться в коровьей лепёшке! Но необычные идеи в последнее время уже не были для меня новостью. Ну хорошо! Я с некоторой неохотой последовал этому озарению. Выпустил коготь. Осторожно подцепил им крышку, слегка брезгуя, разумеется: таково было моё принципиальное отношение к этим бессмысленным бумажным кирпичам. Отношение, от которого я и теперь не намеревался отказываться. Ф-ф-ф… Я с нарочитой неохотой и скукой листал древний томище, словно кто-то мог застать меня за этим и погубить мою репутацию. Страницы были более-менее целы, не слишком влажны и в самом деле совершенно неинтересны. Фу, всего лишь пожелтевшая бумага с бесконечными рядами тёмных пятнышек, которые с моей точки зрения — я всё ещё держал шею высоко поднятой — походили на засушенных и спрессованных муравьёв. Этим мириадным мусором катакомбы были набиты до последнего угла. Какая растрата места! Я опустил драконью голову и недоверчиво рассмотрел мелкие знаки чуть ближе. Снисходительно — в буквальном смысле слова. Ну, это были не спрессованные муравьи, а… а… хм… Постой-ка! К своему изумлению я обнаружил, что могу их разобрать! Это же А, верно? А это М. А это без сомнения З. С-с-с…! Хотя прежде я даже не догадывался, что такое буквы, не говоря уж о том, чтобы различать их. Но в самом деле — я мог читать эти знаки! Я так удивился, что отступил от книги и уставился на неё, словно она меня укусила. Потом снова подошёл и присмотрелся ещё раз. Невероятно: я мог разобрать весь текст на странице, хотя он был набран древнезамонийским письмом. Письмом, которым — как я узнал лишь позднее — вообще-то владеют только учёные, студенты и прочие безумцы. Насколько я теперь помню, это был совершенно скучный текст, посвящённый какой-то глухой специальной области издательского права: если писатель прожил семьсот лет, остаются ли права на его произведения у наследников тоже на семьсот лет, когда писатель умрёт, или издательство может распоряжаться ими уже через сто лет? Что-то в таком роде, сочинение для специалистов. Затем я проверил другие книги, которые вокруг гнили в болоте. И к своему удивлению обнаружил, что могу читать их все! В тот день и в следующие недели я исследовал почти каждую книгу, попадавшую мне под когти и ещё более-менее пригодную для перелистывания. К своему всё возраставшему восторгу я заметил, что могу разбирать не только книги на замонийском и древнезамонийском, но даже на древнейшезамонийском, средневерхнезамонийском, йоллисском, буггту и других незамонийских языках. За одну ночь я стал учёным-книжником. Ф-ф-ф…»

Хильдегунст Второй ненадолго прервал рассказ и принял отсутствующий вид. Я боялся, что книжнец оборвёт свой отчёт, но тут он вдруг встрепенулся, пристально посмотрел на меня сияющим глазом и продолжил.

— Пока Книжный Дракон рассказывал, на Ормовом болоте стало ещё оживлённее, чем прежде. Казалось, там регулярно сменяются день и ночь — это было заметно по занятиям растений и животных. Вероятно, в этой оказавшейся не на своём месте природе тикали биологические часы, по-прежнему, казалось, следовавшие за сменой солнца и луны. Всё больше растений расправляли листья и раскрывали цветы, другие сияли ярче прежнего или медленно погружались в болото, а третьи поднимались. Животные тоже засуетились и усилили шум. Лягушки громче квакали, сверчки лихорадочнее стрекотали, комариные рои взлетали и всё назойливее жужжали вокруг меня. Трудно сказать, были это утренние или вечерние сумерки, — но там всё же что-то сумеречнело. Что, кстати, вовсе не способствовало моему хорошему самочувствию! Особенно меня тревожила летающая живность. Дракона же всё это, похоже, нисколько не касалось.

«А был ли я вообще ещё драконом? — спросил он теперь с драматическими нотами в голосе. — Не превратился ли я, напротив, в новую форму существования? В пределах одного-единственного жизненного цикла! Это же, пожалуй, беспримерно».

«Не совсем!» — дерзко перебил я дракона. «Это не так уж беспримерно. Есть ещё один вид животных, который тоже на это способен. Говорят, на поверхности Замонии водятся летающие насекомые, которых называют бабочками». О них я слышал на уроках в Кожаном гроте. «И они ещё при жизни превращаются в другую форму существования. В э-э… гусениц».

«Всё наоборот», — вздохнул дракон и посмотрел на меня взглядом, который трудно было истолковать. «Гусеницы превращаются в бабочек, а не бабочки в гусениц. Но замечание хорошее, мой маленький одноглазый друг. По нему ты можешь судить, какое это чудовищное и редкое явление в природе: одно существо превращается в другое — такое ещё дано только бабочкам. Э-э, я хотел сказать: гусеницам. Чудо жизни. Вообще-то мне следовало бы дать новое видовое название».

«Да у тебя и так уйма имён, — вставил я. — Книжный Дракон, например».

Натавиел покачал головой. «Да… ну да… Но оно всё-таки ужасно безыдейное, тебе не кажется? Просто прилепили „книжный“ к „дракону“. По-моему, это лень мысли. Книжный Дракон — звучит как название детского книжного магазина». Он презрительно фыркнул.

Я рассмеялся. «Верно!» — сказал я.

«Эй!» Натавиел ухмыльнулся. «Да у тебя есть чувство юмора, малец. Никогда бы от тебя не ожидал».

«Большое спасибо», — сказал я. И, кажется, при этом немного покраснел.

«Юмор важен!» — поучительно произнёс Натавиел, подняв лапу. «Между тоской и отчаянием пролегает тонкая граница. Эта граница, этот тончайший защитный вал, который удерживает нас от падения в бездну, в ужасающее ничто, — и есть юмор. И чем чернее этот юмор, тем лучше он работает. Поверь мне!» Он снова опустил лапу.