Входная дверь в новую квартиру Арама Ильича была дубовая, массивная, с медной ручкой. В квартире - ковры, много полированного дерева. Холл, столовая-гостиная с раздвижной деревянной стеной в рабочий кабинет хозяина, где стояли рояль, конторка, диван, низкий столик. Стенной шкаф занимал всю стену, напротив окна, за стеклами шкафа масса фотографий: Арам Ильич с женой и Папа Римский, Арам Ильич с женой и Чарли Чаплин, Арам Ильич с женой и другие знаменитости. Из холла вела дверь направо в комнату их сына Рэника (Карэна), а налево - внутренний коридор, куда выходили спальня Арама Ильича и Нины Владимировны, ее рабочий кабинет, ванная комната, хозяйственная комната перед кухней, кухня и кладовая. В стеклянной горке в столовой, на столиках, шкафчиках много подарков из разных стран. Помню, как однажды, когда Арам Ильич только вселился в квартиру дома Союза композиторов, он вошел с овальным предметом в руках (я ждала его, так как писала в то время диссертацию о его киномузыке) и спросил: «Угадай, что это?» - «Зеркало?» - «Нет, прекрасная черная доска для унитаза», - он искренне радовался каждой мелочи.
В Большом театре на премьере «Спартака» в постановке Якобсона Арам Ильич очень волновался, мы сидели рядом, и вдруг он произнес: «Ты видела, что у меня красный жилет? Как он смотрится?»
Помню его шестидесятилетие. Пришла утром к нему вместе со своей пятилетней дочкой. В подарок принесла красивый старинный стеклянный кубок для вина. Дома были он, жена и дочь от первого брака Нунэ. В столовой на отдельном столике стоял огромный шоколадный торт, его прислала певица Кнарик Григорян. Нина Владимировна беспомощно обратилась в никуда: «Нарежьте кто-нибудь торт». Он так и остался нетронутым. Потом повела мою дочь в свою комнату, показала коллекцию кукол и предупредила: «Только не трогай». Уходя, моя маленькая дочурка сказала: «Какая странная семья». Через несколько дней я встретила Арама Ильича, он обиженно спросил: «Почему ты меня не поздравила?» - «Как? - удивилась я. - Вам не понравился бокал?» - «Он прекрасный, но не было телеграммы, и в истории твоего поздравления не останется». Таких милых встреч было много.
Пришла к нему в больницу. Говорим о жене. Он ее ждал. «Нина, конечно, опаздывает. Она много пишет, печатает, слушает сама. Это очень важно - не потеряться. Ведь моей женой быть не просто. Вы неправильно живете. Быт не должен так заедать. Надо временами уезжать на несколько дней из дому. Муж должен ревновать слегка, знать, что у жены своя жизнь. И дети должны все понимать. А то, что ваш сын увлечен рок-музыкой, это хорошо, главное - сильное увлечение, фанатичное. Тогда человек всегда выберется».
В это время пришел к нему корреспондент за интервью. Арам Ильич сразу вошел в роль. Распорядился, где поставить диктофон, как кому сесть, вызвал звонком медсестру, сказал, чтобы принесли чай, уточнил, сколько сахара, сколько лимона и чтоб без косточек, затем потребовал два термометра под обе руки (может быть разница) и приготовился говорить.
В больнице я делала записи бесед с ним. Он рассказывал с болью о постановлении 1948 года, когда его обвиняли в формализме и освободили от обязанностей секретаря Союза композиторов СССР. «Какой же я формалист, оторванный от народной музыки? Недавно был в Армении, в Гориси пели мою песню из фильма «Пэпо». Подхожу, спрашиваю: «Что вы поете?» Говорят: «А это народная песня, у нее нет автора».
В больнице лечился и композитор Д. Кабалевский. Арам Ильич радовался этому: «Живем в одном доме, а встречаемся очень редко, недосуг, здесь у нас радость общения, хотя и споры иногда, но в то же время беседы - "подмосковные вечера"».
Также говорит о Кабалевском: «Какой-то он очень правильный. Я его спрашиваю: скажи, у тебя есть недостатки? А он отвечает: "Да, я люблю женщин". Понимаете, он говорит: вот Икар летел к Солнцу, крылья обгорели, но зато стремление какое - к Солнцу! Так он во всем очень «правильный». Он не против додекафонизма и других направлений, он просто именно так мыслит, и музыка его, к сожалению, не интересна, хотя он прекрасный теоретик, лектор, публицист, он, как Б. Асафьев, который великолепно анализировал творчество разных композиторов, а сам писал "Бахчисарайский фонтан"».
Будапешт. 1968 год. Премьера «Спартака» в постановке Ласло Шереди. С утра Арам Ильич волнуется, спрашивает о каких-то мелочах, нервничает, тут же говорит о заказанных дубленках для домашних, потом искренне признается: «Все балетмейстер напортил, снял "Реквием" в конце балета, здесь гибель Спартака предрешена, восстание гладиаторов заранее обречено на провал, меня привлекла в истории Спартака именно героика, его высокий дух, романтизм. Это не мой замысел. На премьеру я, конечно, пойду, но кланяться не выйду». И вот вечер. Нарядный зал Будапештского оперного театра, сверкающие люстры, элегантная публика, особая атмосфера предвкушения театральной премьеры. Мы сидели с Арамом Хачатуряном в центральной ложе напротив сцены (я как корреспондент ТАСС). Начинается балет. Фригия - балерина Жужа Кун - великолепна. К концу первого действия ясно, что успех безусловен, буря аплодисментов, все встали, многие плачут, вызывают автора. Арам Ильич, возбужденный, растроганный, по-детски счастливый, вышел на сцену кланяться.
На I Международном московском кинофестивале в числе гостей был известный американский режиссер и продюсер Рубен Мамулян, в 30-е годы поставивший в кино знаменитый мюзикл «Оклахома».
Арам Ильич решил пригласить его на дачу. Ожидая приезда гостя, он сказал: «Его у нас долго не упоминали - что-то он не так сказал. Нельзя так с большим художником». Дача Арама Ильича - двухэтажная деревянная постройка в поселке Снегири. Обычная подмосковная дача 30-х годов.
Подъехала машина, вышел Мамулян (кстати, по-русски он говорил хорошо, так как был уроженцем Тифлиса, в детстве уехал с матерью в Париж - она, кажется, была ученицей Айседоры Дункан). Арам Ильич говорит: «Я хотел, чтобы вы посмотрели мою виллу». Мамулян, оглядевшись, лукаво улыбнулся.
В конце 60-х или начале 70-х годов в Москву по приглашению Союза писателей приезжал Артур Миллер со своей второй женой - первой была знаменитая Мэрилин Монро.
Инга Миллер, фотограф по профессии, делала книгу - фотоальбом с подписями Артура Миллера. Хачатурян был в ее списке. Арам Ильич болел, лежал, но быть представленным в альбоме очень хотел. Он поручил кому-то купить разные фрукты, напитки. Стол был красиво накрыт. Арам Ильич в нарядном халате ждал в кресле гостью. Звонок в дверь. Вошли, как влетели, две женщины в дубленках (одна - Тамара Маме-дова - сотрудница Союза обществ дружбы с зарубежными странами (СОД)). Инга Миллер быстро пощелкала аппаратом со всех сторон и исчезла также стремительно и молча.
Он очень переживал, что статьи, которые диктовал для журнала «Советская музыка», так редактировали, что не оставалось его манеры говорить, особенностей лексики, хода мысли. «Они делают нас всех одинаковыми - будет ли это Шостакович, Кабалевский или я, - все говорим, как редактор этого журнала».
В личном письме, которое хранится у нас дома, у Арама Ильича вырвались такие слова: «Я живу под фарами прожекторов, но я очень одинок».
Смерть Арама Хачатуряна застала меня в Ереване. Был май 1978 года. Он завещал похоронить себя в Армении. Я присутствовала на трехчасовых переговорах руководства Армении с Москвой. «Хоронить в Москве» - решение Хренникова. «Хоронить в Ереване» - позиция Армении (и завещание композитора). Звонки по телефону каждые 15-20 минут, советовались по инстанциям. Наконец «доложили» Суслову, Косыгину. Окончательное решение: «В Армении».
Лил сильный дождь. Поздний вечер. В аэропорту деревянные подмостки, на которых стоит Армянская государственная капелла под управлением народного артиста СССР Чекиджя-на. Самолет с гробом приземлился. Под страшным ливнем звучит пение хора. Картина греческой трагедии. Гроб с телом ставят в фойе оперного театра. На другой день толпы со всей Армении пришли прощаться со своим великим сыном. Главный проспект был усыпан ковром цветов - последний путь Композитора. Звучала его музыка. Он лежит рядом с Комитасом, Уильямом Сарояном, Мартиросом Сарьяном...
