Гриша поднимался по деревянной лестнице, по его шагам, всегда одинаково ровным, но в последние годы более тяжелым, можно было догадаться, как он устал. Обед с овощной закуской, суп с отдельно нарезанными кусочками мяса и второе - котлеты с гречневой кашей или что-нибудь подобное. За столом дядя выпивал бокал белого или красного вина, наливал и тете. Пообедав, он закуривал сигарету, подносил зажженную спичку к сигарете тети, они шли минут сорок погулять по саду или сыграть партию в бильярд, потом он ложился на час отдохнуть и к девяти вечера ехал на службу снова допоздна. Этот стиль диктовала Москва. Сталин работал ночью, поэтому все должны были быть под рукой. Раз в неделю мы ездили в театр - на премьеры или просто послушать или посмотреть спектакль в опере или в драме. Мы сидели в ложе. На симфонические концерты в филармонии по понедельникам мы ходили без дяди, покупали билеты и садились в партер, это было тетино желание. В перерыве все прогуливались туда и обратно по фойе, публика собиралась обычно одна и та же - интеллигенция города, музыканты и молодежь, связанная с искусством.
Летом работал сад «Флора», и там в летнем открытом концертном зале мы бывали чаще, приезжали гастролеры - Райкин, Шульженко и другие. Помню, кажется, в Тбилиси, тоже в летнем саду «Гофилекта», выступал Вертинский. Билеты стоили очень дорого. Тетя взяла с собой маму, Марго, Лелю и меня.
В Ереване я поступила учиться в русскую школу имени Пушкина - занятия шли на русском языке. Во всех республиках существовали школы, где занятия проводились на национальном языке, и школы русские, где национальный язык преподавался как один из предметов, естественно, изучался один иностранный язык. Тетя меня определила позже в так называемую музыкальную десятилетку при консерватории, я сдавала перед этим экзамен по специальности. Еще в Тбилиси я училась игре на рояле в музыкальном училище у педагога МБ. Виноградова. Уроки он давал у себя дома, в старинной квартире на Вильяминовской. Занималась я с удовольствием, вначале два часа в день, а позже, в Ереване, четыре часа и больше. Любила Баха, Бетховена, Шопена, Рахманинова, Листа, Скрябина. Много читала. Мой мир состоял из того, что меня окружало, и того, что было в книгах Бальзака, Золя, Доде, Дидро, Флобера, Руссо, Марселя Пруста, Голсуорси, Андре Жида, Ромена Роллана, Дос Пассоса, Хемингуэя.
В Ереване в моей комнате над небольшим письменным столом, стоявшим в простенке между двумя окнами, на стене были прикреплены кнопками портреты Бетховена и Байрона из приложения к дореволюционному журналу «Пробуждение». В последних классах школы я написала для себя небольшое эссе «Бетховен и Гёте», оно сейчас лежит у меня в старой общей тетради. Тогда у меня было восторженное преклонение перед личностью Беттины фон Арним друга Гёте. Мир книг меня увлекал необычайно - я восхищалась героями Драйзера, «Саги о Форсайтах» Голсуорси, «Все люди - враги» Олдингтона. Из русской литературы любила произведения Л. Толстого, вишневые тома полного собрания сочинений А. Чехова, некоторое время запоем читала Тургенева. Достоевского я не осилила: в четвертом классе, еще в Тбилиси, меня привлекло в мамином книжном шкафу название «Неточка Незванова». Пыталась прочесть, ничего не поняла, появилось раздражение. Достоевского я увидела через много лет впервые в кино - «Преступление и наказание». Очень любила Лермонтова.
Дома были прекрасные книги о Риме Милия Езерского: «Конец республики», «Триумвират»... Какое счастье, что и у мамы в Тбилиси, и у тети в Ереване было много книг - литература заменяла мне встречи с друзьями. В старших классах меня заинтересовала проблема языка, читала, плохо понимая, труды академика Марра. Моя любовь к таинственному прошлому не исчезла, позже с увлечением погружалась в «Этруски начинают говорить», в историю древнего Египта. Увлекалась книгами о жизни животных, путешествиях и фантастикой. Любила манеру писать и грусть рассказов-воспоминаний Хемингуэя.
Мой режим дня в годы учебы был не строгим, но действовали негласные правила: с утра до двух часов школа, потом занятия до семи-восьми, а на ночь книги, ну и, конечно, они же в промежутках.
Подруги школьных лет были и остались моими самыми близкими друзьями на всю жизнь. В небольшом классе музыкальной школы училось человек восемь, мы все очень дружили и никогда не пропускали занятий, не столько потому, что любили музыку, сколько ждали встреч в школе, бесконечных разговоров. Были и шалости, и драмы...
В годы войны (6-10-й классы) мы, ученики музыкальной школы, помогали медсестрам в госпиталях, выступали с концертами - я читала раненым стихи К. Симонова «Жди меня», «Ты помнишь, Алеша, дороги Смоленщины» и др. Симонова тогда мы любили.
После войны Константин Симонов приезжал в Ереван. Вся молодежь мечтала увидеть и услышать его, он выступал в Ереванском университете, мы туда не попали. Один из наших старших друзей Юра Ерзинкян, учившийся в Москве у кинорежиссера М. Ромма, пригласил известного поэта на ужин к своим родным. Гость пришел с какой-то девицей из Москвы, она хихикала, он ее обнимал при всех, что нас поразило. Я принесла две маленькие книжечки его стихов с просьбой надписать. Надписи есть (хотя моей любви к его стихам уже нет): «№ 1 см. № 2», «№ 2 см. № 1» - так надписал эти книжечки наш кумир, высокомерно над нами посмеиваясь.
Любимый поэт нас очень огорчил.
Мы в годы войны видели много самых разных людей: от раненых солдат, благодарных за малость, которую давали наши выступления, до таких великих музыкантов как профессора Московской консерватории К. Игумнов, Г. Гинзбург. Они присутствовали на наших школьных концертах, переходных экзаменах, слушали, кто как играет, и никогда не были к нам снисходительны, как к провинциалам, показывали, как надо исполнять, на что обращать внимание, серьезно беседовали о музыке. Григорий Гинзбург, прослушав «Ноктюрн» Чайковского, сказал мне после школьного концерта: «Этот ноктюрн как будто написан для такой девочки, как вы». Его похвала до сих пор придает мне силы.
Литературой тогда увлекались многие мои друзья. В школе имени Пушкина преподавала эвакуированная из России молодой педагог Седа Аветисян. Мы, ученики разных школ, собирались у нее в университетском общежитии (с 2001 года здесь гостиница, я в ней живу, а Седа давно скончалась) и читали, обсуждали прочитанное, потом уходя, долго стояли на улице, забывая о времени, и говорили, говорили...
Седа предложила нам поставить «Маскарад» Лермонтова, я была Ниной. «Зачем я там мороженое ела, я, верно простудилася тогда...»
«Мороженое? Да...» - это говорил мальчик, эвакуированный с Украины, его фамилия была Механик, имени не помню. Он блестяще знал литературу, рассуждал о Шопенгауэре, Ницше - все это был наш мир.
Войну косвенно все мы чувствовали не только в трудностях быта - школа не топилась, в классах стояли «буржуйки» - жестяные печки с длинной Г-образной трубой, выставленной в окно, все сидели в пальто, буфета не было,- но и в обилии госпиталей со стонущими ранеными и с запахом мази Вишневского, в большом числе эвакуированных, размещенных в городе. Привезли детей из осажденного Ленинграда. Они жили в одноэтажном длинном каменном доме на склоне горы напротив зоопарка; чтоб пройти к ним, надо было перейти через мостик над узенькой речкой, которая весной была бурной и стремительной. Детдомом занималась редакция газеты «Советакан Айастан». Создали при редакции женсовет. В него входили несколько женщин, в том числе и моя тетя. Всеми бумажными делами, финансовыми отчетами ведала сотрудница редакции, честнейшая и добрая женщина по имени Варсик, фамилии ее я не помню. Моя тетя пригласила нас, школьников, помогать им. Мы готовили здание к приезду детей, приносили им одежду, белье, продукты - кто что мог. В самом начале войны нас повезли под руководством райкома комсомола на расчистку поля от камней для будущего аэродрома.
В школе учителя удивлялись, что не вступаю в комсомол, хотя активно участвую во всех общественных делах. Меня как-то спросил об этом и дядя, я ему ответила, что не хочу рассказывать биографию и говорить о причине гибели отца. Он сказал мне очень хорошие слова о моем отце, заметил, что я должна знать - он ни в чем не виноват: «Когда несется река, она и камешки с берега срывает». Через несколько дней дядя официально удочерил меня, и с тех пор в паспорте была двойная фамилия. В комсомол я вступила, биографию никто не спрашивал.
