Которого у них нет, потому что всех их кобыл забрали, заметила Дез. Нам ничто не грозит.

Хм.

– Я Просвещенный Пенрик и служу Ордену Бастарда в Вилноке, – начал Пен. Помедлил, но ответных представлений не последовало. Поскольку они явно решили обойтись без предварительных любезностей, он сразу перешел к делу: – Мастер Реде, целитель из форта, попросил меня поговорить с вами. Несколько его людей заболели странной лихорадкой, не известной в Орбасе. Или в Седонии, или в любой другой из восточных стран, если на то пошло.

Он подождал, пока Ангоди переведет это на русиллийский с приемлемой точностью. Никакой реакции. Пен продолжил:

– Она начинается как обычная лихорадка, но потом возникают кровотечения, под кожей, в кишках и легких, а затем даже из носа, ушей и глаз. Под конец вся кожа темнеет, будто огромный синяк – по сути, это и есть синяк. Это очень больно.

Брови Ангоди взметнулись, и он повторил эти слова, на этот раз более поспешно. Теперь все слушатели отпрянули.

– Мы окрестили ее синюшной лихорадкой, за неимением другой информации, но где-то у нее должно быть название. Там, откуда она появилась. Руссилийцы знают о ней что-нибудь? Слышали о ней, хотя бы смутные толки?

– Синяя ведьма, – пробормотал один из мужчин. – Ее проклятие добралось сюда?

Человек с заплетенной бородой жестом велел ему молчать.

– Что мне сказать? – спросил Ангоди предводителя.

– Ничего ему не говори. Скажи, что мы ничего не знаем. Армейские псы всегда готовы в это поверить.

– Не думаю, что этот человек глуп, – заметил Ангоди. – И он не из армии. Эти восточные храмовники – ученые люди.

– Что не делает их сообразительнее, – вмешался еще один мужчина, самый старший, если судить по седине в бороде. – Разве что недальновиднее.

– Может, нам повезет, и они все будут прокляты, – ядовито сказал другой. – Генерал-демон – в первую очередь.

При упоминании Аделиса по лицам собравшихся скользнул необычно уважительный страх. Когда ослепленный Аделис вернулся, словно восстав из мертвых, с гранатово-красными глазами и лицом, испещренным экзотическими шрамами, испугались не только его враги, но и союзники. Не привыкший терять время или преимущество, Аделис воспользовался этим новым дополнением к своей репутации и позволил фантастическим слухам множиться. О его личных чувствах не знал никто, кроме сестры и матери. И Пена, его личного цели-теля.

– Да, пусть наши проклятые враги будут наказаны, – согласился мужчина, сидевший на том же бревне, в знак поддержки, как подумал Пен.

– Теперь глупости говорите вы, – заявил Седобородый. – Синяя ведьма не знает ни друзей, ни пощады. Она собирает людей так же слепо, как безумная женщина – цветы.

Кособородый мрачно кивнул.

– И если она там, значит, может прийти сюда.

Сохраняя на лице выражение любезного интереса, Пен посмотрел на Ангоди.

Моргнув, тот сказал Пену:

– Звучит очень страшно. Но мы о ней не слышали.

– У вас нет такой болезни здесь, в лагере?

– Нет, – твердо ответил Ангоди.

По крайней мере, в этом он не соврал. Пятикратное знамение можно сделать не только правой рукой, но и левой, что Ангоди и продемонстрировал. Хотя если боги и могли предотвратить что-либо из происходящего, Пен не видел никаких признаков этого.

Он вынужден был признать, что хитрая уловка Дез сработала. Пен бы не услышал и половины этого, если бы русиллийцы знали, что он понимает их речь. И он получил главное, зачем пришел: синюшная лихорадка явилась не отсюда.

Стоит ли продолжить расспросы, открыв, что он подслушивал? Судя по всему, представления русиллийцев о болезни переплетались с безумными сказками, которые могли заинтересовать Пена как ученого, но были бесполезны ему как целителю.

Может, и нет, с сомнением сказала Дез. Хотя в том, что касается диагнозов, странные улики иногда рядятся в странное платье.

Пен хотел получить больше информации, но, чтобы вытянуть или выманить ее из столь неохотных собеседников, придется потратить время и силы, в которых нуждались тридцать пять человек в госпитале и один маленький мальчик в деревне. Поэтому он удовлетворился тем, что сказал:

– Если вам что-то придет в голову или вы что-то услышите, пожалуйста, передайте мне послание в форт через одного из стражников. Они смогут меня найти. Я очень в этом заинтересован. Особенно если кто-то здесь заболеет. Это будет очень важно. Я могу помочь.

Что… было еще не доказано. Когда Ангоди перевел его слова, едва ли мужчины ему поверили.

Пен встал и на прощание вновь вежливо благословил русиллийцев. Те проводили его почти до самой дороги. Или выпроводили.

Ничего удивительного, что дальше на него накинулись стражники, желавшие узнать новости о товарищах в госпитале. Попытки пройти по грани между ободрением и честностью были неловкими, но Пену хотя бы удалось авторитетно заявить, что эти русиллийцы не имеют к болезни никакого отношения. Это могло избавить всех от проблем в будущем.

Пен зашагал назад в Тино, гадая, так ли это.

– Эй. Эй. Божий человек, – раздался резкий шепот с обочины.

Развернувшись, Пен остановился. Прятавшаяся в сорняках фигура выпрямилась. Русиллийка, если верить платью и украшениям; немолодая, почти старуха, скрюченная работой, но еще крепкая, судя по тому, как она подскочила к нему. Ее охраняла – или сопровождала – тощая псина, чья морда была седой, как голова женщины. Собака прижалась к юбкам старухи, глядя на Пена с такой же тревогой, как и хозяйка. Женщина стиснула руки, словно желая схватить его, но опасаясь.

– Риби. Риби. Генерал-демон забрал. Живая? Мертвая? Риби, – произнесла она на ломаном седонийском.

Хвала Бастарду. Мгновенно приняв решение, Пен ответил на весьма пристойном русиллийском:

– Девушка по имени Риби? Которая ушла из вашего лагеря прошлой осенью? Кто вы? Почему спрашиваете о ней?

Когда женщина услышала родной язык, по ее морщинистому лицу скользнуло облегчение, и она ответила русиллийским словом, которое означало что-то вроде сестры по материнской линии из старшего поколения; двоюродная бабка, решил Пен. Позже он узнает у Риби детали. Женщина продолжила:

– Говорят, ее забрал генерал. Говорят, она умерла.

– Она жива.

– Где? Как?

Если бы у летней туники Пена был рукав, она бы вцепилась в него.

– С учетом того, что собственные братья едва ее не убили, пока отец их подбадривал, а мать ничего не делала, сомневаюсь, что мне следует сообщать семье, где ее найти, чтобы завершить начатое.

Обдумав эти слова, старуха мрачно кивнула.

– Иногда такое случается.

Эта особая сексуальная жестокость была уникальной чертой русиллийцев, хотя, оправдывали ее соседи или осуждали, зависело от конкретных людей. Пен был рад, что его бог негласно принимал сторону жертвы.

– Насколько я понимаю, она приползла к воротам форта, чтобы ее смерть стала упреком, чем и привлекла внимание генерала Арисайдьи. – Который едва не споткнулся о девушку, судя по тому, что он поведал Идрене и Никис. – Могу сказать, что она оправилась, находится в безопасности и у нее все хорошо.

Упомянуть ли здорового ребенка – или это лишь увеличит число возможных жертв?

– Ты можешь с ней поговорить?

Пен осторожно ответил:

– Быть может, я смогу передать ей послание.

– Тогда скажи, что тетушка Йена по-прежнему ее любит. Скажи, пусть живет, и пусть у нее все будет хорошо. Не надо возвращаться. Не надо оглядываться назад. – Старуха решительно кивнула.

Пен полагал, что к настоящему моменту Риби и сама до этого додумалась, если не считать сожалений тетки, а потому кратко ответил:

– Я ей передам.

Вздох облегчения.

Пен, прошептала Дез, не упусти возможность.

Богом она послана или нет, он ее не упустит.

– Я приходил не из-за Риби. Я приходил узнать о болезни, которая появилась в форте и о которой, как я слышал, знают западные русиллийцы. Мужчины не стали со мной говорить. А вы станете? – Старуха напряглась, но не убежала прочь, и потому Пен вновь описал синюшную лихорадку. – Они называли ее синей ведьмой или проклятием синей ведьмы; я не знаю, что они о ней думают. Хотя могу с уверенностью сказать, что в этой болезни нет ничего сверхъестественного. Это просто болезнь, пусть и тяжелая.