— Домой, — задумчиво проговорила Ольга.
— Да.
— А меня ты зачем сюда звал? — уже громче спросила она, и напитанная электричеством сила закружилась в ней вихрем. — На объекты свои чертовы. Полтора года. Полтора года ты меня таскаешь то в одну квартиру, то в другую. Поиграть в дом, пока их не купят, да? Пока кто-то другой нормально не заживет. А теперь все? Наигрался и в настоящий дом захотелось? В семью, так?..
— Оль, не надо, пожалей меня, — все так же отгораживаясь от нее сцепленными пальцами, попросил Сергей, но Ольга его уже не слышала.
— Нет, ты мне скажи, Сережа, — она шагнула к нему и схватила за плечо, — ты мне объясни. Сколько ты меня звал, сколько ты мне на жизнь свою жаловался на чужих кухнях, сколько ты меня трахал на диванах, которые на продажу выставили, а теперь домой хочешь? А я? Я куда?
— Ты всегда знала, что я женат, — сказал он. — И что для меня значит семья, тоже знала…
— Не смей, — перебила его Ольга. — Не смей все это говорить. Ты обещал, что уйдешь от жены, обещал мне!
— Ты встретишь кого-нибудь еще, Оля, ты очень красивая…
Сергей медленно поднялся и протянул к Ольге распахнутые руки. Она застыла перед ним, и Соня почувствовала, как непролитые раскаленные слезы Ольги текут по ее собственному лицу. Измученная отчаянием, Ольга перестала быть похожа на себя. Исчезла ее страстная сила, истончились черты грузинской княжны на ее лице, руки повисли вдоль изломанного тела. Соня бы рванула к ней, прижала бы к себе, выплюнула в лицо Сергея самые злые слова, прогнала бы его к чертям, но мутный воздух провалившейся комнаты не давал ей пошевелиться.
Просто тебя там не было, Сонька, просто тебя никогда не было рядом со мной, просто ты даже не знала, какая беда со мной случилась, как ты нужна мне, как я в тебе нуждаюсь, Сонька, хоть в ком-то, кто меня выберет и не предаст.
Слезы текли по Сониному лицу, обжигая щеки, пока Ольга позволяла Сергею обнимать ее, зарываться в ее волосы, шептать горячо:
— Ты такая красивая, девочка моя, ты такая красивая, зачем я тебе? Ты обязательно найдешь себе нормального мужика, слышишь? Зачем я тебе, Оленька, ну? Отпусти меня, девочка моя, ты такая красивая…
Каждое его слово оставляло в Ольге новую прореху, из которой начинала хлестать ничем не разбавленная боль. Она уже не могла вздохнуть, спазм перехватил легкие, и Ольга начала задыхаться в объятиях Сергея.
— Замолчи, — прохрипела она. — Пожалуйста, не надо…
— Нет, ты послушай, — все шептал и шептал Сергей, — через год ты про меня и не вспомнишь, милая моя, хорошая, как же ты пахнешь, какая же ты родная. — Рука уже оказалась под ее футболкой и сжала грудь так, что Ольга выгнулась и откинула голову, а Сергей принялся целовать ее шею, подталкивая их обоих к дивану.
Сладкое и мучительное желание наполнило Ольгу, смешалось с горячей яростью. Занятый молнией на юбке, Сергей не видел, каким пламенем горят глаза Ольги, как на ее шее, на месте поцелуев, пылают огненные язвы. Он ничего не видел, кроме обнаженной груди Ольги, он ничего не чувствовал, кроме ее тела под своим. Он не слышал, как губы Ольги беззвучно шепчут: отпусти, отпусти, отпусти. Как собирается в ней ослепительной силы разряд, не злость даже, а что-то за пределами злости. Как Ольга двумя руками упирается в его плечи и резко, всем телом, толкает его — отупевшего от возбуждения, как вырывает из сердца, словно отравленную занозу.
На мгновение Соня залюбовалась сестрой, ее отчаянной решительностью, зацелованными губами, прозрачными от слез глазами, короткой стрижкой, сделавшей ее снова юной и смелой, готовой к жизни, где не будет никакого Сергея. Но он качнулся назад от ее толчка, попытался поймать равновесие, его ботинок зацепился о край коврика, он завалился вбок — и висок встретился с углом журнального столика раньше, чем Сергей успел выставить руки. Костный треск был короткий и тупой. Потом Сергей просто повалился ничком и остался лежать.
Ольга сползла к нему на пол быстрее, чем Соня поняла, что случилось. Комнату наполнило что-то холодное, стремительное и ледяное до онемения. Соня не знала этого чувства и не могла вместить в себя всю его оглушающую безграничность. А Ольга уже сидела на полу и смотрела на свои руки: коротко остриженные ногти, россыпь маленьких татуировок на пальцах, заусенец на большом. Ольга разглядывала их так, будто видела в первый раз.
— Сережа, — строго сказала она, отдирая заусенец, — Сережа, хватит меня пугать, вставай.
Он не ответил. Соня видела только его плечо и откинутую в сторону руку. Он не двигался, и у Сони никак не выходило уловить от него хоть что-нибудь. Ни боли, ни грусти, ни страха. Ни дыхания.
— Слышишь? — Ольга наконец расправилась с заусенцем и потянулась к лежащему рядом с ней телу. — Сереженька, вставай, пожалуйста, из окна дует…
Из уха у него вытекла кровь — тонкая темная струйка, она добралась до паркета и расползлась в небольшую лужу. Ольга пригладила его волосы, провела пальцем по щеке, осторожно, будто боялась разбудить. Соня окаменела у дверного косяка и мучительно рвалась к Ольге, но ужас, поднимающийся в ней, приковывал ноги к полу, и Соня билась в нем, как рыбка на мелководье. За стеной, на лестнице, послышались шаги — быстрые, прыгающие через ступеньку. Ольга подняла голову. Посмотрела на дверь. Подернулась зыбкой пылью и исчезла. Просто растворилась в мутном воздухе комнаты. И Соня тут же снова почувствовала свое тело и силы управлять им.
— Папа!
Егор влетел в прихожую, долбанул Соню плечом, отталкивая от двери, и упал на колени прямо у безжизненного тела Сергея, оставшегося лежать на полу у столика.
— Папа, папа, папа, — повторял он, хватая отца.
Сначала он тряс его за одно плечо, потом за оба, голова Сергея моталась из стороны в сторону. Соня смотрела на Егора — капюшон сполз, волосы разметались, лицо искажено страхом — и плакала вместе с ним, не осознавшим пока, что же случилось на самом деле.
Комната менялась вокруг него, будто проявлялась пленочная фотография: сначала по стенам побежали трещины, вздулись и отошли лоскутами обои, обнажая серую штукатурку с разводами плесени. С потолка посыпалась крошка. Диван потемнел и просел, желтый велюр покрылся разводами сырости. Ковер истлел, пол вспучился, лопнул, из трещин поднялась черная влага. Но Егор ничего этого не видел, он прижался к отцу и шептал ему в спину:
— Пап, ну пап, ну хватит, ну пожалуйста, вставай, пап…
Сергей перестал быть похожим на себя, из виноватого, но живого мужчины с хорошими часами он превратился в высохшую мумию с впалыми щеками и заострившимся носом. От него через комнату тянулись нити. Полупрозрачные, почти невидимые, они слегка вибрировали, как натянутые струны. Одна шла к двери, другая уходила в стену, третья — через пол, в глубину провалившегося дома.
Соня сползла вниз. Ощупала ладонями гудящий пол, придвинулась к Егору — медленно обхватила его со спины обеими руками, прижалась лбом к его затылку. Он вздрогнул, словно только заметил ее. Обернулся, увидел знакомое лицо, и спина его чуть расслабилась.
— Соня, — прошептал Егор. — Соня, он не дышит.
— Я знаю.
— Соня, он совсем не дышит…
Егор сдавленно всхлипнул, Соня прижалась к нему еще крепче.
— Я знаю, Егор.
Внутри у Сони тонко звенела и натягивалась последняя ниточка, держащая ее над пропастью чужой вины. А может, и не чужой. Она знала, что случилось в этой комнате. Она видела Ольгу, толкающую Сергея, она видела кровь, текущую из его уха. Она должна была сказать Егору обо всем, что здесь случилось, но он доверчиво обмяк в ее руках, и не было таких сил, чтобы собраться и объяснить, сколько дней уже лежит на этом полу мертвое тело его отца.
— Мы его вытащим, — пробормотал Егор. — Правда? Мы за этим пришли. Мы его вытащим.
Соня молчала. Слова собирались в ней, нестерпимые и жестокие, слова, которые за секунду превратят их во врагов. Но в коридоре снова раздались шаги, и Соня с облегчением оставила все невысказанное при себе.
