Это легкое мерцание, этот запах — сигареты, духи с мускусом и еще неуловимое, но знакомое с детства, с общей комнаты, с ночных разговоров через темноту. Все это было Ольгой. И она была там. Земля под ногами стала мягкой, как будто асфальт кончился. Соня сделала еще шаг, еще. Голова кружилась, шумело везде: в руках, в коленях, в пятках. Строительная сетка была рядом, Соня протянула руку — пальцы прошли сквозь нее, как сквозь воздух. Она посмотрела на свою руку с легким удивлением. Но руки не было. Ничего не было, даже мягкой земли под ногами. Исчезли гул трансформатора, далекие машины, чье-то радио из открытого окна. Тишина была плотной, как в ночном лесу.

Последнее, что Соня успела подумать: вот же дура, оставила анкер на столе! И потом еще одно: надо было поцеловать Виктора, все-таки надо было его поцеловать.

Замок Тритона

Пять этажей, четыре подъезда, все панели на месте, ни одной трещины, будто и не было ни обрушения, ни сноса, ни строительной сетки, ни густой пыли, осевшей на бетонных плитах. Соня задрала голову, дом высился над ней, словно подрос на несколько этажей. Окна были темными. Ни одной лампочки не горело в комнатах за ними. Ни одного силуэта не мелькало за занавесками. Соня потянула ручку подъездной двери на себя, пальцы не почувствовали прикосновения к холодному металлу, но дверь послушно открылась, без щелчка или скрипа.

Внутри пахло старым деревом и кислыми вещами, которые забыли на открытом балконе под дождем и снегом, а потом зачем-то внесли обратно домой. Под ногами скрипела мелкими осколками старая плитка, на стене висели почтовые ящики, один был приоткрыт, из него торчал уголок газеты. Соня попыталась разглядеть дату. Но числа не было. И буквы не складывались в название — так бывает во сне, когда тело начало просыпаться, а мозг еще хватается за зыбкие образы. Соня моргнула, и газета растворилась в мутном воздухе.

Наверное, провалилась еще глубже, — подумала Соня и начала подниматься по лестнице.

Ступени чуть пружинили под ногами, перила чуть ощутимо холодили пальцы. Соня вспомнила, что в детстве мечтала стать Русалочкой из диснеевского мультика. Будь у нее рыбий хвост, она бы осталась под водой — петь смешные песенки с полосатыми рыбками и плавать по залам подводного дворца. Ей даже снилось, как она кружится в водной невесомости, отталкиваясь от мраморных ступеней. Провалившаяся реальность была похожа на сон, только вместо роскошных апартаментов царя Тритона Соня медленно тонула на бетонной лестнице. Голова кружилась, ноги все глубже увязали в мягкой ткани ступеней. Соня оперлась ладонью о стену, чтобы не завалиться, и под ее пальцами тут же начали проступать размытые буквы.

Надо же, — подумала Соня. — Подъезды же убирает толстая тетечка-техничка, как ее там? Наталья Викторовна? Или Александровна? Мама просит ей мелочь давать, но мне стыдно, и я не даю, а может, ей и правда бы пригодилось? Надо насобирать пятьдесят рублей и отдать бумажкой, наверное?..

Соня опустилась на ступеньку, прижалась лбом к расписанной стене. Посидела так немного, сдерживая тошноту, от усилий заложило уши, и подводный мир приблизился еще плотнее. Соня отодвинулась от стены так, чтобы буквы перестали сливаться, и присмотрелась. Мелкие, крупные, печатные буквы, прописные буквы, черные и красные, потекшие и четкие — они покрывали стены от пола до потолка, не оставляя ни сантиметра чистой поверхности. Соня провела пальцем по ряду тех, что тянулись от нее вверх по лестнице на этажи, до которых Соне еще предстояло вскарабкаться. Под кончиком пальца стена чуть вибрировала — гудела от ярости и боли, вдавленных в нее чьей-то неудержимой силой.

Соня вдохнула поглубже и позволила буквам собраться в слова.

Сдохни. Ненавижу. Умри. Сама виновата. Ты ничто. Не заслуживаешь. Лучше бы тебя не было. Молчи. Исчезни. Тебя никто не любит.

Соня убрала руку.

Каждое слово имело свой вес, температуру и текстуру.

Ненавижу

было горячим и острым, как укус.

Сама виновата

— холодным и тупым, как камень, забытый в кармане.

Никто не любит

было прожженной дырой от окурка, и пахло затхлым табаком, и болело невыносимо.

Соня поднималась по ступеням, а стены шептали ей в затылок, и она не могла заставить себя их не слушать, и за каждым словом она различала того, кто произносил их. Мать, равнодушно оглядывающая своего ребенка. Одноклассник, запускающий злую волну унижения. Собственная голова в три часа ночи, когда не спится и кажется, что все самое гадкое про тебя — единственная правда и нет никакой другой.

На площадке второго этажа Соня остановилась. Дверь боковой квартиры была приоткрыта — щель в ладонь шириной, из нее падала полоска тусклого света. Соня не хотела заглядывать в нее, но толкнула дверь и вошла в прихожую, перегороженную трехколесным великом. Соня протиснулась мимо и застыла на пороге кухни.

Женщине было лет сорок, может, меньше — трудно сказать, потому что лицо у нее было измотанным и серым, как у старух. Волосы растрепаны, мягкие треники растянуты на коленях, одна лямка домашней майки съехала с плеча. Женщина стояла у плиты и мешала ложкой в кастрюле. Кастрюля была дырявая, Соня видела, как из нее вытекает каша прямо на конфорку, шипит и дымит, а женщина продолжала помешивать методичным движением. Свободной рукой она качала коляску — туда, обратно, туда, обратно, через край люльки Соня разглядела разворошенный кокон из детского одеяльца, абсолютно пустой. Соня сделала шаг, порожек скрипнул под ее весом, женщина обернулась, и Соня сразу ее узнала: Лариса Рябова, сорок один год, трое детей, вышла в «Пятерочку» за молоком в два часа дня. На фото с форума поисковиков она была моложе и улыбчивее, теперь ее черты присыпались пылью, но это точно была она.

— Лариса, — позвала Соня, — я пришла за вами.

Женщина отвернулась и продолжила мешать вытекающую кашу. Коляска снова задвигалась туда и обратно, туда и обратно.

Соня попятилась к выходу, пустой и равнодушный взгляд Ларисы, прошедший сквозь нее, только добавил зыбкости, еще чуть — и Соня бы провалилась через пол на этаж ниже, а может, и глубже. Она схватилась за дверной косяк, подышала немного, ощупывая твердое дерево под пальцами, и выбралась обратно на лестничную площадку.

Дверь напротив распахнулась сама собой, Соне оставалось только подойти к ней. Из квартиры доносился неясный шум, словно по полу кто-то волоком тащил ковер, скрученный в рулет, и при этом сдавленно поднывал, как больная собака. Соня бы рванула по лестнице вниз, выбежала бы на улицу, только не было здесь никакой улицы, и бежать было некуда. Она вошла в квартиру и медленно пересекла коридор, хватаясь за стену, чтобы не упасть.

Девушка ползала по полу большой комнаты на коленях. Она была молодой, лет двадцати пяти, не больше, в джинсах и свитере, длинные волосы падали на лицо. Ноги ее были связаны собачьим поводком — красным, с удобной ручкой и светоотражающими нашивками, такие покупают заядлые собачники. Теперь поводок не давал девушке подняться, только ползти. Она и ползла — от одного края комнаты к другому, собирая с пола таблетки. Их было много, они закатились под диван, под батарею, в щели между плинтусами. Девушка подбирала каждую таблетку, крепко зажимала в кулаке и ползла за следующей. Соня не могла отвести глаз от ее рук — красные костяшки, покрытые цыпками и ссадинами пальцы. По правому запястью тянется травяной браслет татуировки. Соня разглядывала ее на объявлении о поиске пропавшего человека и думала, что по такой татуировке Марину Хохлову точно опознают, если что. Она вышла погулять с собакой вечером, лабрадор вернулся домой один.

Соня не стала ее звать. Марина была не здесь, а где-то глубоко в монотонности: найти, подобрать, сжать. Найти, подобрать, сжать. Соня вышла из ее квартиры, прикрыв за собой дверь. Лестница на третий этаж пахла резиной и резким потом.

Мальчик катался на скейте прямо по площадке — к стене и обратно к перилам, после снова к стене. Колеса постукивали на стыке плит, а мальчик покачивался на доске и плакал. Слезы катились по щекам непрерывно, как вода из приоткрытого крана.