Соня уже знала, кто это. Артем Чернов, пятнадцать лет. Катался в скейт-парке на Яузе, друзья и не поняли, куда он пропал.

Следы появлялись на его лице и исчезали. Красные полосы проступали из-под кожи, держались секунду и таяли. Двойка, написанная красными чернилами, такая четкая, что почти выпуклая. Буквы, мелкие, торопливые, учительским почерком на полях воображаемой тетради: отвлекается, не старается, способностей нет. Потом широкий и плоский след от обидной пощечины.

Соня протянула мальчику руку, и тот на секунду посмотрел в ее сторону. Взгляд у него был стеклянный и неживой. Потом Артем снова отвел глаза и поехал к стене.

— Артем, — позвала Соня тихо. — Артем, я тебя вижу.

Он не ответил. Но плечи легонько вздрогнули, будто расслабились слегка. Соня проскочила мимо него, вернувшегося на линию движения от стены до перил, и толкнула дверь квартиры, из которой сквозило тоскливым и затхлым душком. Дверь не поддалась, Соня собрала остатки сил и толкнула еще раз, дверь нехотя сдвинулась, и Соня смогла протиснуться внутрь, наступая прямо на кучу упаковок от готовой еды. Все эти коробочки, деревянные палочки, картонные коробки и пластиковые боксы хрустели у нее под ногами, а тяжелый запах протухшей жирной еды бил в нос, пробираясь сквозь отупление провалившейся реальности. Соня даже взбодрилась, будто нюхнула нашатыря, и рванула в комнату, из которой доносилось тревожное голубое сияние.

Парень сидел в кресле лицом к столу. Перед ним стоял монитор, исходивший этим самым сиянием, ничего, кроме равнодушного голубого провала, на нем не было, но парень смотрел в этот экран не отрываясь. Одна его рука лежала на клавиатуре, вторая двигалась по коврику, медленно и методично шарила перед собой, искала мышку, которой не было. Соня видела провода — они обвивали запястья парня, шли по плечам, перехватывали грудь, будто он сам себя примотал и забыл об этом.

Дмитрий Носов, тридцать четыре года, вспомнила Соня. Не вышел на созвон в понедельник. Квартира закрыта изнутри, ноутбук включен, в кружке недопитый кофе.

— Дима, — позвала Соня, ни на что не надеясь.

Рука на секунду замерла и снова зашарила по коврику.

Соню ждал пятый этаж подводного замка Тритона. Здесь лестница пахла не кислятиной и затхлыми тряпками, а чем-то живым. Свежим кофе, сваренным в турке, шлейфом древесных духов и табаком. Соня вдохнула поглубже, ментоловый дым вошел в легкие раньше, чем из-под единственной приоткрытой двери раздались голоса.

Тишина в Провале была осязаемой: руку протяни — и почувствуешь ее слои и пустóты, но теперь, стоя на площадке пятого этажа, Соня отчетливо различала два голоса. Один — низкий, мужской, быстрый, оправдывающийся. Второй — выше, резче, с той особенной звонкостью, которая бывает у голоса, который вот-вот сорвется на слезы. И Соня знала его.

Знала с детства, с общей комнаты, с ночных разговоров через темноту.

Знала его злым и нежным, тихим и разъяренным, хриплым после плача и смеха. Знала его, хоть и морщилась каждый раз, когда он звучал в трубке:

Соня стояла и не двигалась.

Голос за дверью был живым и близким, таким же, каким Соня его помнила. И от этого стало еще хуже, чем если бы в Провале Соня оказалась совершенно одна. Потому что она уже знала, что́ там за дверью. Потому что чувствовала злость, которая шла волнами сквозь стену. Потому что она была злостью Ольги: острой, горячей, с горьким привкусом страха. Именно так Ольга злилась, отчаянно пряча страх, пока ярость не захлестывала ее, выходя из берегов, чтобы снести все на своем пути. Все — даже старые анкеры, удерживающие реальность от Провала.

Соня зажмурилась, набираясь сил. Потом толкнула дверь и вошла.

Квартира была нежилой, это сразу чувствовалось: на вешалке в прихожей висела одинокая куртка, на коврике стояли кожаные ботинки и пара сабо с раскиданными завязками. Соня на носочках прокралась к гостиной.

Они стояли в комнате друг напротив друга — Ольга у окна, мужчина у дивана. Мужчине было лет сорок, темноволосый, в расстегнутой рубашке, хорошие часы, пиджак он скинул на кресло. Лицо у него было измотанным и виноватым одновременно, Соня поежилась от колючего облака, окутывающего его с ног до головы. Она встала у дверного косяка, ее никто не заметил.

— Я не могу больше так, — сказал мужчина. Голос у него был тихий, как у тяжелобольного. — Ты слышишь? Я не могу.

— Ты не можешь, — повторила Ольга насмешливо. — Очень интересно.

— Оль.

Мужчина сделал к ней шаг, но Ольга выставила вперед ладонь.

— Ты не можешь, — повторила она, зло сощурилась. — Полтора года мог, а теперь вдруг не можешь.

Мужчина застыл посреди комнаты — в мутном свете, пробивающемся через окна, словно заклеенные пленкой снаружи, он был похож на несчастного утопленника. Соня не удивилась бы, возникни рядом стайка хищных рыб, которые бы начали объедать его уставшее лицо.

— Егор заболел. — Мужчина пошел рябью, или это у Сони потемнело перед глазами.

Об отце Егора она успела позабыть, пока бродила мимо провалившихся и запертых в своих страданиях людей. А теперь смотрела на него и не могла поверить, что именно он — несчастный утопленник, стоит сейчас перед Ольгой, отравленный собственной виной.

— Господи, дети постоянно болеют. — Ольга взъерошила волосы, Соня и не знала, что она так коротко подстриглась. — Тем более ему уже сколько?.. Взрослый парень, не надо им прикрываться, Сережа.

— Нет, там все серьезно. — Тот медленно опустился на подлокотник дивана. — Врачи не понимают, что с ним. Анализы в норме, все в норме, а он не в себе, Оля, ему мерещится всякое. А я ничем не могу ему помочь, я никому помочь не могу!

Ольга молчала, в этом ее молчании мерцала и переливалась стальная ревность, от нее Соню бросало то в жар, то в ледяной холод.

— И ты думаешь, что это из-за нас? — наконец спросила Ольга. — Твой сын болеет, потому что ты трахаешься со мной на рабочих объектах, да?

Сергей поморщился, от ее грубости ему стало тяжело дышать, и он расстегнул верхнюю пуговицу рубашки.

— Я не знаю. Может, — пробормотал он.

Ольга откинула голову и расхохоталась, Соня знала этот ее показной отчаянный смех, когда все аргументы уже закончились и на их место пришла жгучая обида. Сергей отвернулся и смотрел теперь в сторону Сони, не замечая ее своими потухшими глазами. Телом он продолжал сидеть на мягком подлокотнике, проминая желтый велюр, но сам проваливался все глубже и глубже, пока Ольга и не думала его спасать.

— Какой же ты дурак, Сережа, какой же ты трус…

— Оля, — начал он, но Ольга взмахнула рукой, лишая его голоса.

— Люди болеют, — повторила она громче. — Это не знак. Это не наказание. Просто люди болеют, Сережа, особенно подростки. У него пубертат, вот он и мается, пубертат, понимаешь? Возраст такой, и это не потому, что ты изменяешь жене!..

От ее голоса у Сони заломило переносицу: горячая, злая волна била прямо в лицо, и не отвернуться от этой зловонной силы.

— Я люблю жену, — сказал Сергей и закрыл лицо руками. — Я люблю сына. Я люблю свою семью, и я больше не хочу делать им больно.

Ольга судорожно выдохнула и нависла над ним, сгущая в воздухе опасное электричество, у Сони даже волосы на руках приподнялись от гула неминуемого разряда.

— Что? — тихо спросила Ольга, и голос ее завибрировал, а за ним задрожали стены всего дома. — Повтори, что ты сказал.

— Я люблю жену. — Сергей обмяк под ее натиском и, кажется, смирился со своей участью, слишком глубоко он уже провалился в болото из вины и усталости. — Или не люблю, но какая разница? Я просто не могу так больше, понимаешь? Я устал. Ты меня измучила, Оля. Ты хочешь от меня слишком многого, я так не умею, я так не смогу. Я хочу домой.