У дома Соня оглянулась — не выйдет ли из соседнего подъезда Ника, — но там фланировали только мамочки с колясками. Соня поздоровалась и поволокла чемодан по лестнице на четвертый этаж, останавливаясь на каждом пролете, чтобы отдышаться. Дверь Ольгиной квартиры открылась со скрипом. Соня щелкнула выключателем — лампочка в прихожей мигнула и погасла. Придется менять. Соня оставила чемодан у порога, прошла на кухню, включила свет там. Желтое пятно упало на линолеум, на стол с немытой чашкой: видимо, мама забыла убрать за собой.

Соня постояла посреди кухни, обхватив себя руками. Здесь пахло Ольгой — восточными духами, кожей, травяным чаем и сигаретами. Соня глубоко вдохнула и почувствовала, как напряжение, державшее ее последние дни, начало отпускать. Плечи расслабились, челюсть разжалась. Она прошла в комнату, сгребла в один угол дивана все подушки, легла прямо в платье и сандалиях. Натянула на себя старый плед с заштопанными углами. Кажется, Соне было девятнадцать, когда они лежали на этом диване вместе с Ольгой в последний раз. Она только съехала к Максиму, но иногда по привычке еще заезжала домой постираться. В тот вечер мама задержалась на работе, Ольга включила дурацкий сериал про доярку, приехавшую покорять столицу, и они ели макароны с кетчупом прямо из кастрюли.

— Слушай, — сказала тогда Ольга, не отрываясь от экрана. — Если тебе станет хреново — ты всегда можешь сюда приехать, да?

Соня кивнула, хотя не понимала, о чем речь. Ольга была последним человеком, к которому бы Соня пришла за помощью, если бы потребовалось. Она была влюблена в лучшего парня на свете, мир казался большим и открытым, в паспорте стояла трехгодичная виза, а Максим уже зарабатывал больше, чем Соня умела потратить.

— Всегда можешь приехать, — повторила Ольга, и в ее голосе проскользнула неуместно печальная нота. — Просто знай это.

В носу закололо. Соня провела ладонью по дивану. Ткань была мягкая, вытертая. В квартире было так тихо. И никому не нужно было ничего объяснять. Максим не звонил — наверное, ждал, когда она сама напишет. Мама тоже молчала. Егор появится только завтра к обеду.

Соня лежала и слушала тишину. Подушка пахла травяным шампунем — наверное, так пахли и волосы Ольги. Это странно: не знать, чем пахнет твоя сестра. Как она проводит день, чем занята вечером, с кем планирует полететь в Стамбул, если планирует, конечно. Соня сама не поняла, как провалилась в сон.

Ей снилась бабушкина кухня. Широкий стол, посыпанный мукой. Соня маленькая, лет семи, стоит на табуретке, чтобы дотянуться до миски с фаршем. Бабушка раскатывает тесто, а Ольга — уже взрослая, ей шестнадцать, что ли, лет, — сидит напротив и лепит пельмени с такой скоростью, что ее пальцы мелькают, как крылья синички.

— Сонька, ты чего застыла? — смеется Ольга. — Давай, запускай руку, не бойся.

Соня неуверенно опускает пальцы в миску. Фарш холодный, липкий, скользкий. Противно, но Ольга так увлеченно месит его, что Соня решается. Скатывает маленький шарик, кладет на кружочек теста. Ольга подмигивает ей:

— Вот так, молодец. Видишь, как приятно?

И правда приятно. Холодное мясо податливо сминается под пальцами, из него можно лепить что угодно — хоть шарики, хоть колбаски. Соня увлекается, забывает про брезгливость. Бабушка хвалит ее, гладит по макушке теплой ладонью. Ольга показывает, как правильно защипывать края, чтобы пельмень не развалился в кипятке.

— Смотри, вот так, уголки друг к дружке, — шепчет Ольга, наклоняясь к Соне. — И чуть прижать. Чувствуешь?

Соня кивает. От Ольги пахнет ментоловыми сигаретами — она начала курить тайком от взрослых. Соня лепит еще один пельмень, потом еще. Руки в муке, подвернутый фартук в пятнах, но ей хорошо. Так хорошо, что хочется остаться здесь навсегда — на бабушкиной кухне, рядом с Ольгой, которая мажет ей нос мукой и смеется.

Соня открыла глаза. За окном было совсем светло. Она лежала, глядя в потолок, и пыталась удержать это ощущение — Ольгины руки, мягкое тесто, морщинки у бабушкиных глаз, когда та улыбается. Но чем дольше Соня лежала, тем отчетливее понимала: что-то не так.

Она села, потерла лицо. И вспомнила.

Это Ольга любила трогать сырое мясо. Ольга месила фарш голыми руками, ковырялась в нем, пропускала между пальцами сжатого кулака, пока бабушка не видела. А Соню от этого всегда мутило. Она стояла на табуретке и смотрела, как Ольга лепит пельмени, но сама не прикасалась к фаршу.

— Белоручка ты, Сонька, — смеялась Ольга и убегала на балкон курить.

Соня встала с дивана, застыла в дверях кухни. Сон был таким ярким, таким настоящим. Но он врал. Зачем ей приснилось то, чего не было? Зачем мозг подсунул ей чужое удовольствие вместо собственной брезгливости? Соня открыла холодильник. Внутри было пусто — только старая горчица, пакет молока с истекшим сроком годности и початая банка маринованных огурцов. Соня потянулась к морозилке. Там, между пакетами с замороженными овощами, лежала помятая упаковка пельменей.

Соня вытащила пачку, открыла. Пельмени были слипшиеся, покрытые инеем. Она налила в кастрюлю воду, поставила на плиту. Пока вода закипала, Соня стояла у окна, глядя во двор. Там играли дети, кто-то выгуливал собаку. Вода забулькала. Соня кинула туда щепотку соли, помешала ложкой. Засыпала пельмени — они быстро всплыли на поверхность, раздулись, стали похожи на маленькие подушки. Соня подождала пять минут, выловила несколько штук, положила в тарелку. Села за стол.

Взяла вилкой один пельмень, откусила краешек. Тесто было рыхлым, несоленым. Но внутри — горячий, жирный бульон. Соня втянула его губами, зажмурилась. Съела еще один. Потом еще. Высасывала бульон из каждого — медленно, сосредоточенно. Не жевала мясо, просто выплевывала его обратно в тарелку. Ей нужен была только этот горячий пряный сок, который тек по горлу и грел изнутри.

Когда тарелка опустела, Соня посмотрела на кучку выплюнутого фарша и нервно сглотнула. На губах застыл мерзкий жир. Соня провела языком по небу. Но во рту не осталось привкуса мясного бульона. Только холодный ментол. И, может, немного горечи табака. Будто она только что затянулась сигаретой. Соня облизнула губы. Ментол никуда не делся. Ольга постоянно курила ментоловые тонкие сигаретки, а Соня терпеть их не могла — от одного запаха мутило. Ольга посмеивалась: мол, привыкнешь, рано или поздно все привыкают.

Соня чертыхнулась, пригладила волосы и засобиралась на улицу. До встречи с Егором оставалось два часа — хватит, чтобы купить нормальной еды. И кофе. Много кофе. Достаточно, чтобы хватило сил вытрясти правду из всех, кто так отчаянно скрывал ее от Сони. Например, из перепуганной сотрудницы «Второго шанса» — да, именно с нее и следовало начать.

Из магазина Соня вышла с лотком черешни и свертком свежих булочек — еще теплых и одуряюще пахнущих. Соня представила, что распахнет окна на кухне Ольги, заварит свежий дрип и будет сидеть в тишине, изучая, как выросла липа под окном. Но Егор уже ждал Соню у подъезда — она разглядела его издалека: сгорбился на лавочке, уткнулся в телефон. У подъезда напротив две старушки поглядывали на него с видимым осуждением. Егор тоже заметил Соню, поднялся и помахал рукой — неловко и коротко, словно застеснялся, что обрадовался ей. На нем было все то же темное худи, хотя день выдался жаркий и Соня успела вспотеть, пока тащила пакет с булками.

— Привет, — сказала она. — Давно меня ждешь?

Егор покачал головой, подвинулся, уступая Соне место. Скамейка была теплая от солнца, деревянные рейки продавились посередине. На спинке кто-то нацарапал «Катя + Дима = навсегда», а ниже другой рукой было дописано: «пиздеж». Соня села рядом, достала из пакета булочки — они уже почти остыли, но все еще пахли сдобой и корицей. Егор взял одну, откусил побольше и принялся деловито жевать.

— Вкусно, — проговорил он с набитым ртом.

Соня улыбнулась. Сахарные комочки с глянцевого бока булочки приятно таяли на языке, прогоняя ментоловый дух. С площадки донесся детский визг — мальчишка лет пяти гонял голубей, размахивая палкой. Его мама сидела на соседней лавке, уткнувшись в телефон, и только изредка бросала вполголоса: Тема, не бегай так быстро! От нее расходилась усталая апатия — серая и тягучая, как переваренная овсянка.