— Для этих людей картины были, в сущности, сувенирами из путешествий, — говорит Фиби. — Съездить в Париж и привезти семь полотен на стену.

Они смотрят на кровать Элизабет.

— Вы бы здесь спали? — спрашивает он.

— По-моему, здесь спит призрак Элизабет.

Он смеётся, и они смотрят на портрет Элизабет над кроватью. Фиби чувствует родство с этой женщиной. Возможно, потому, что та тоже была по-своему одинока — одинока в собственном браке.

— По-моему, вы правы, — говорит Гэри и поворачивается к ней. — Можно ваш телефон?

Она протягивает ему телефон. Ещё до того, как он что-то делает, она уже знает, что он сделает.

— Когда будете здесь жить и в самом деле увидите призрака, позвоните мне, — говорит Гэри, набирая свой номер.

— И что вы с ним сделаете? — спрашивает она.

— Ничего, — говорит он. — Вы правы. Моя беспомощность в борьбе с призраками широко известна. Спросите у Джус.

Она смеётся.

— Но обещаете всё равно позвонить? — спрашивает он.

— Обещаю.

Она опускает взгляд на старый деревянный пол, убирает телефон в карман. Теперь у неё там словно лежит что-то особенное. Будущее, в котором она живёт в этом прекрасном доме и может позвонить Гэри, когда понадобится.

Они переходят в следующую комнату.

— Как вы думаете, что Джеффри имел в виду, когда так сказал: «Верю»? Он хотел меня задеть?

— По-моему, из уст Джеффри это высшая похвала.

— Дело в моём голосе? Или в причёске? — спрашивает она.

— Думаю, дело просто в том, какое вы производите впечатление, — говорит Гэри. — Вы кажетесь… очень умной. Словно вы уже всё изучили и теперь в вас хранятся все знания мира.

— Это раздражает?

— Это чудесно.

Вернувшись, Джеффри коротко извиняется и спрашивает:

— Ну, что скажете?

— Здесь замечательно, — говорит Фиби.

Он ведёт её по коридору.

— Весь дом будет в вашем распоряжении, но спальня у вас будет здесь. Комнату Элизабет мы предпочитаем оставить за ней.

Спальня маленькая, но Фиби всегда любила маленькие спальни. Ей никогда не нравилось, что дома кровать занимала так мало места в комнате. Всё время казалось, будто чего-то не хватает. А эта спальня скромная, в простых жёлтых и синих тонах. Уютное убежище на тот случай, если дом покажется слишком большим.

— Идеально, — говорит Фиби.

— К работе нужно будет приступить через три недели, — говорит он. — Но въехать можно на несколько дней раньше. Сегодня вечером я поговорю со своим партнёром, и завтра мы с вами свяжемся.

Потом он выводит их в сад — регулярный, с самшитами, подстриженными спиралью. Они поднимаются на небольшой холм и садятся на крохотную скамью: отсюда видно океан.

Когда они возвращаются в машину, Гэри смотрит в телефон.

— Чёрт, мне ещё нужно заехать в клинику, подписать кое-какие бумаги. Разобраться с делами до медового месяца. Вы не против?

Медовый месяц. Через три дня Гэри и Лайла будут лететь на Сент-Томас. Уже мужем и женой. Будут пить шампанское, и на пальцах у них будут кольца. А где будет Фиби?

— В субботу? — спрашивает она.

— Мы работаем до полудня.

Клиника Гэри находится в Тивертоне. Выглядит как жилой дом. Стоит у красивой прибрежной дороги — здесь почти все дороги красивые. На самом краю страны. У Фиби от этого чувство, будто она вот-вот свалится за край.

В приёмной администраторы оживляются при виде Гэри. Они соскучились, но ещё им хочется знать, какого чёрта он тут делает.

— Мы же только завтра должны были вас увидеть, на свадьбе! — говорит одна из администраторов.

Как хорошо, думает Фиби, что он пригласил на свадьбу всех сотрудников.

— Не выдержал разлуки, — шутит Гэри и уходит к себе в кабинет.

Фиби садится ждать в приёмной. Пытается представить, как вот так же здесь сидели Лайла с отцом, но не получается. Слушает, как пациенты у стойки непринуждённо излагают вслух трагические истории своих семей: администратор уточняет то, чего не хватает в анамнезе. Бабушек и дедушек скосил рак лёгких. Отец, которого дочь не знает. Много братьев и сестёр, добавляет она.

— Но с ними я тоже не знакома, — говорит женщина без всякого стыда. Просто факт. У неё нет семьи. Потом она садится, и Фиби проникается уважением. Мысленно отмечает: этому стоит поучиться — не стыдиться истории своей семьи, а воспринимать её просто как факт.

На стене — сенсорные экраны, на которых можно почитать о своём диагнозе. В углу — детский игровой уголок. Повсюду украшения ко всем праздникам. Когда они выходят, Гэри объясняет: нет смысла снимать их, чтобы потом снова вешать. И им нравится, что все праздники круглый год с ними.

— Здорово, — говорит Фиби. — А почему бы и нет?

— Именно, — говорит Гэри.

Вот она, жизнь Гэри, думает Фиби.

В ателье портниха говорит, что он сложён как игрок в американский футбол. Просит расставить ноги.

— Хорошо, сидит хорошо, — говорит она и смотрит на Фиби. — А вы что скажете?

Она думает, Фиби — невеста? Гэри тоже смотрит на неё, словно ждёт её мнения. Зачем? Если ей не понравится, он попросит другой смокинг? Не станет жениться? Нет.

— Хорошо, — говорит Фиби. — Вы выглядите как… жених.

На улице, где снова можно говорить честно, они молчат. Вот они вдвоём идут к машине. Вот они — на пороге всей оставшейся жизни.

— То есть, если вы станете зимним хранителем, переедете сюда и уволитесь с работы в Сент-Луисе? — спрашивает он.

— Да, — говорит она.

— Просто всё оставите?

— Такой план.

Он медлит, словно сомневаясь.

— Не будете скучать?

— Конечно, буду, — говорит она. — Но я и там скучала. Всё время по всему скучала.

Они снова садятся в машину. Она думает: может, её чувство к Гэри — какая-то новая, ещё неведомая ей любовь? Любовь без ожиданий. Любовь, которую просто счастлив испытывать. Которой не пытаешься завладеть, как картиной. Но она не знает, бывает ли такое на самом деле. Надеется, что бывает. Оглядывает парковку, будто она ребёнок, которого отец взял с собой по делам, и называет всё, что видит.

— Жутковатый щит, — говорит она. — «Какую музыку любит мамуля?» Зачем это писать на рекламном щите?

— По-моему, там «Какую музыку любит мумия?», а не «мамуля».

Они пытаются угадать, какая музыка могла бы нравиться мумии.

— Барокко?

— Тут многое зависит от того, когда мумия умерла.

— Синти-поп.

— Мумия-постмодернист.

Она заводит машину.

— Готовы? — спрашивает он.

— Готова, — говорит она.

Но они ещё немного сидят на месте, и всё опять как тогда, в джакузи: будто сейчас должно что-то случиться, будто ей нужно сказать слова, с которых начнётся её совершенно новая жизнь. Но какие?

Она не может разрушить свадьбу. Эта свадьба слишком велика, чтобы рухнуть. Эта свадьба — как вращение Земли. Она состоится, скажет Фиби что-нибудь или нет. Любит кто-нибудь кого-нибудь или нет. Какое право она имеет что-то говорить?

— Куда едем? — спрашивает она.

Ей нужно вернуться, нужно выбраться из этой машины, пока она ничего не сказала.

— К парикмахеру, — говорит Гэри.

Они едут к Нику, который стриг его ещё мальчишкой. Это крюк, но оно того стоит, говорит он по дороге. Когда-то Ник выбривал у него на висках молнии. Ник впервые подстриг его под машинку. А потом брил перед первой свадьбой. Но с тех пор прошло много лет: во время ковида Гэри купил всё для стрижки дома и больше к этому вопросу не возвращался. И вот они сворачивают в переулок, а Гэри говорит с таким радостным возбуждением, словно они отправились в прошлое.

— По записи? — спрашивает Ник, едва они входят, не отрываясь от мужчины, которого стрижёт машинкой.

— Ты же не записываешь, — говорит Гэри.

— Теперь записываю, — говорит Ник. — С ковида.

Гэри смотрит на мужчин, сидящих в очереди, и говорит, что записался бы, если бы знал.