— Росси-Уинтроп? — говорит Женщина по сексу. — Подождите, пожалуйста.

Для Женщины по сексу она держится очень официально. Долго вводит какие-то сведения в систему и не пытается заполнить тишину разговором.

— Да, всё верно. Пять вечера, — говорит она. — А проектор будет?

— Он вам нужен? — спрашивает Фиби.

— Исторически — да, — говорит Женщина по сексу.

У стойки, пока Фиби ждёт Джус, она спрашивает Полин, где в этом городе можно найти компостируемые столовые приборы с членами.

— О! — говорит Полин, и если вопрос кажется ей странным, то она этого не показывает. — Такие бывают? Не знаю, бывают ли. Но если бывают, то в магазине «Коустал Интимейтс», в районе военно-морской базы. Позвать вам водителя?

— Нет, я возьму винтажную машину, — говорит Фиби. — И ещё нам понадобится проектор ровно в пять вечера в бильярдной, для девичника.

— Конечно, непременно! — говорит Полин так, словно разумнее просьбы на свете не бывает.

Фиби оборачивается и видит Джус у двойных дверей. В огромных чёрных армейских ботинках, на фоне бархатных портьер она выглядит не к месту. Словно девочка из будущего, заблудившаяся во времени.

— Привет, — говорит Фиби.

Но Джус только машет рукой. Она снова замкнулась, как по дороге к причалу. Фиби не знает, то ли потому, что они впервые остались вдвоём без её семьи, то ли с Джус просто так бывает на ярком, жарком полуденном солнце.

— Ваша машина подана, — говорит мужчина в бордовом.

Фиби едет быстро, но не настолько, чтобы напугать Джус. Джус, кажется, от этой скорости расслабляется, что-то читает в телефоне, и Фиби вполне устраивает молчание. Даже приносит облегчение. Фиби терпеть не может изображать счастье перед чужими детьми. Наверное, поэтому ей столько раз говорили, что материнского в ней маловато, но, по её мнению, люди имеют в виду другое: она не похожа на маму из телевизора, которая часто говорит громко и вечно норовит кого-нибудь обнять — неважно кого.

Но Фиби не любительница обниматься. И отец не любил. Когда хотел сказать «Я тебя люблю», легонько хлопал по спине. Он не охал и не ахал над Фиби, поэтому и Фиби не охала и не ахала над чужими детьми.

Но это не значило, что дети ей не нравятся. Просто она не видела нужды так стараться с ними, как всегда старался муж. Подозревала, что детям не очень нравится, когда взрослые стараются сверх меры, — главным образом потому, что ей самой в детстве это не нравилось. Хотя, когда муж впервые взял на руки маленькую дочь Мии, он закружил её, словно самолётик, и та, кажется, была в восторге.

— Она уже ест настоящую еду? — спросил он у Мии.

Это был их последний совместный День благодарения, за три месяца до начала романа. Мия и Том пришли с малышкой, потому что большой семьи у Мэтта тоже не было. «Моя семья — люди из университета», — всегда говорил он. Для него это было естественно. С ними он обвенчался на всю жизнь.

— Как раз сегодня впервые попробует настоящую еду, — сказала Мия.

— Ого, — сказал Мэтт. Муж Фиби выглядел искренне восхищённым, а Фиби не знала, как выглядеть искренне восхищённой. Главным образом она чувствовала себя толстой после последней попытки ЭКО. — Теперь она каждый день будет ждать ужин на День благодарения.

— Точно, — сказала Мия. — В детском саду у неё будет самый изысканный вкус. «Простите, а где соус из сока индейки?»

Они смеялись, и, хотя роман ещё не начался, Фиби уже чувствовала, что осталась за пределами чего-то, что их объединяет. Они были какими-то другими: это они шутили над индейкой. Это они обсуждали, подойдёт ли ребёнку вальдорфская школа, а Фиби просто старалась держаться. Старалась улыбаться. Фиби становилась похожа на Тома. Она посмотрела на него в поисках солидарности, но Том оценивал индейку.

— Это потроха? — спросил Том.

Фиби словно во сне смотрела, как Мия, Мэтт и Вальдорфский Ребёнок весело продолжают праздничный ужин. Как Том спрашивает, почему индейка лежит вверх ногами, а Мэтт отвечает: «Только так её и надо готовить».

У мужа всегда было полно таких советов. Он знал, как лучше делать всё на свете, и Том, кажется, тоже хотел этому научиться. Том задавал ему множество вопросов, пока Мия сидела с обнажённой грудью, а Фиби не могла вспомнить, что невежливо: смотреть на грудь или не смотреть.

Фиби попыталась сказать что-нибудь приятное о Вальдорфском Ребёнке. Представила, что сказала бы другая женщина. Другая мать.

— Ой, как мило, посмотрите, какие китики-убийцы у малышки на комбинезончике, — сказала она.

— По-моему, теперь принято говорить «косатки», — сказала Мия.

Обычно в такую минуту Фиби могла бы переглянуться с мужем и посмеяться. «По-моему, теперь принято говорить „косатки“», — представляла она, как они повторяют. Но никто не встретился с ней взглядом. Ей оставалось в одиночку выслушать замечание. Это не шутка, а просто факт. Родители говорят «косатки», а не «киты-убийцы». Ну-ну. Потом они ели, а она всё замечала, что никто по-настоящему не смотрит ей в глаза. Рассказывая истории, её обходили взглядом, словно она в разговоре не участвовала. Может, дело в волосах? Они были серо-бежевой стеной, сливавшейся с серо-бежевой стеной. За столом гремел хохот. Муж смеялся, откинув голову, и смотрел на Вальдорфского Ребёнка с такой нежностью. Ей пришло в голову: если муж от неё не уйдёт, наверное, придётся уйти самой. Смотреть, как он вот так смотрит на ребёнка.

Когда гости ушли, облегчения Фиби не почувствовала. Ей стало тревожно, словно они унесли с собой настоящую жизнь. Оставшийся пирог. Вальдорфского Ребёнка. Всю жизнь целиком. Она принялась убирать, надеясь, что это вернёт её к себе.

— Мне нравятся дети, — сказала Фиби. И зачем ей понадобилось это говорить? — Просто скучно всё время делать их центром внимания. Это как принести на ужин новую игрушку, смотреть только на неё, говорить только о ней и ждать, что всем остальным это будет интересно.

Муж сперва ничего не сказал. Просто мыл блюдо из-под индейки.

— А по-моему, было весело.

В эту минуту он разлюбил её и полюбил Мию? Это он пытался сказать ей на кухне? Хватит видеть во всём плохое. Просто будь весёлой. Просто говори «косатки».

Сам роман начался только после Дня святого Валентина. Но Фиби знала, что что-то изменилось ещё после Дня благодарения: они перестали прикасаться друг к другу, проходя мимо на кухне. Перестали заниматься сексом, и Фиби пугало, как легко оказалось жить без секса с мужем. Пугало, что ей больше нравится другая его версия — та, которую она создала в своих фантазиях. Об этом муже она думала, когда мастурбировала по утрам. Голова кружилась. Внутри было пусто, но как-то чисто. Порой отсутствие секса ощущалось как отказ от мяса или макарон. Порой она до нелепости собой гордилась.

Но через три месяца она порой так скучала по настоящему мужу, что подходила к дивану и целовала его в губы.

— Простейшее задание, — говорил он, проверяя работы. Был февраль, весенний семестр начался всего несколько недель назад, а они уже страшно его раздражали. На него это было не похоже. — Проанализировать метафору с вороной. Но они всё время понимают её неправильно. Вечно пишут, что ворона — какой-то предвестник смерти, хотя в отрывке ничто на смерть не указывает. Но они ждут от ворон предвестий смерти и не видят, что автор пытается сказать: вороны на самом деле очень любознательные и общительные существа! Вот что мне хочется написать им в работах: вы видите слова на странице? Вы вообще знаете, что такое ворона?

К обеду муж всё ещё так злился из-за ворон, что ему пришлось прерваться и пообедать. Потом решил продолжить проверку в университете: там нужно было закончить кое-какие дела по комиссии. Им с Мией поручили выбрать картины для коридора гуманитарного центра, и ему надо было посмотреть на то, что привезли.

Хотя они договорились встретиться, увидеть Мию в коридоре показалось чудом — так он сказал Фиби во время их первого разговора об измене. Сказал, что сидел дома, проверял работы и чувствовал себя ужасно подавленным из-за всего: своей жизни, их брака, студентов и ворон. А когда они закончили обсуждать картины, домой ему не захотелось. Он спросил Мию, не хочет ли она выпить, и Фиби думает: сказал ли он это так же, как когда-то ей? «Слушай, хочешь пива?»