Последнюю фразу она громко поёт, и Гэри заливается смехом. Опускает стекло со своей стороны и повторяет песенку:

— Всем-всем-все-е-е-ем нравится моя музыка!

Это её последний день с Гэри. Она знает. Ей от этого глубоко печально, и в то же время она благодарна за этот день. Даже взволнована. Решает насладиться им, не желать от него ничего, кроме самого дня.

— В каком-то смысле я стремлюсь стать такой же, — говорит Фиби.

— Правда? Я так стесняюсь своих музыкальных вкусов, что даже радио не люблю включать, когда в машине кто-то есть.

— И что бы вы сделали, если бы я сейчас попросила включить музыку?

— Уклонился бы от ответа и спросил, что хотите послушать вы, раз уж вы за рулём. Кто сдаёт, тот выбирает.

— То есть выдали бы свою тревожность за благородное самопожертвование.

— Именно.

Ей хочется дурачиться, всё кажется одной большой шуткой. Даже их болячки — просто общая шутка. То, чем можно поделиться. Она поворачивает налево, на Бельвью-авеню, и если забыть, что он завтра женится, а её жизнь кончена, то поездка прекрасная.

Они останавливаются у винного магазина.

— Это на минуту, — говорит он. — Всё заказано заранее.

Входят, Гэри пытается поднять коробку, но спина не позволяет.

— Чёрт.

— Я возьму, — говорит Фиби. Несёт коробку со спиртным к машине и понимает: она буквально, собственной грубой физической силой, помогает Гэри и Лайле пожениться. Но такова её работа.

Когда они снова садятся в машину, телефон Фиби звякает.

— Это Джеффри! — говорит она. — Craigslist не только для убийц!

— Что? Кто такой Джеффри?

— Хранитель особняка, — говорит она и протягивает телефон. — Тот, что про зиму. Можете прочесть вслух?

— С каким-нибудь определённым акцентом? — спрашивает он.

— Вы умеете изображать акценты?

— Только перед совершенно незнакомыми людьми.

— Из чего можно выбрать?

— Нью-Йорк, — говорит он. — Бостон. Род-Айленд. География у меня ограниченная.

— Раз уж мы в Род-Айленде.

— Здравствуйте, Фиби, — читает он с род-айлендским акцентом, который оказывается лишь более выраженным вариантом речи его матери. — Благодарю за интерес к особняку Ньюкомба. Должен сказать, я с нетерпением жду знакомства: меня очень обрадовало известие о вашей докторской степени по литературе девятнадцатого века. Как вам известно, особняк Ньюкомба был построен в 1845 году героем Гражданской войны Джонатаном Ньюкомбом, так что совпадение кажется счастливым. Надеюсь, мне представится возможность встретиться с кандидатом, обладающим вашими познаниями.

— Подождите, зимний хранитель? — спрашивает Гэри обычным голосом. — Кто такие зимние хранители?

— Люди, которые присматривают за особняками. Зимой, когда владельцы у себя в настоящих домах. Оказывается, в Ньюпорте есть такая работа.

— В особняке Ньюкомба двадцать комнат, — снова читает он с акцентом. — Буду рад показать вам дом. Сегодня после полудня или завтра я свободен в любое время. Надеюсь решить этот вопрос до конца выходных.

— Охренеть! — говорит она. — Напишите, что я могу встретиться с ним позже, когда вас отвезу.

— Нет уж, извините, — говорит он. — Я поеду с вами смотреть этот особняк.

— Но нам надо за вашим смокингом.

— Подождёт. — Он отвечает Джеффри, а она вводит адрес в Waze.

— Подождите, а почему у вас нет род-айлендского акцента? — спрашивает она. — Вы же из Род-Айленда?

— В Йеле ходил на занятия по речи, отучился.

— Надо же, — говорит она. — Предатель.

Особняк Ньюкомба охраняют высокие железные ворота, которые кто-то выкрасил в синий. При их приближении ворота открываются.

— Ну разумеется, — говорит Гэри.

Джеффри ждёт у парадного входа. Невысокий южанин в светло-персиковом костюме. На фоне громадного дома кажется особенно маленьким. Вход такой торжественный, на крыше огромные гаргульи, и, здороваясь, Фиби почти ожидает, что Джеффри поклонится или сделает реверанс. Но он жмёт ей руку как самый обычный американец.

Приглашает её в дом и первым делом объясняет: работа касается исключительно внутренних помещений.

— Территорией занимаются другие люди, — говорит он. — А наш главный смотритель дома, проработавший десять лет, неожиданно уволился.

Он спрашивает, какой у неё опыт ухода за особняками девятнадцатого века. Фиби отвечает, что опыта нет, хотя она изучила немало таких домов для диссертации. Не заостряет внимания на том, что большинство были вымышленными усадьбами, рассматривавшимися главным образом как метафоры колониализма.

— По работе мне приходится много изучать исторические здания, — говорит она. — В моей диссертации есть глава о викторианских жилых интерьерах. Я исследую, как романы девятнадцатого века представляют домашнее пространство преимущественно женским, а мир природы — преимущественно мужским.

Она рассказывает о годах, проведённых в подвальных архивах, и ей приятно снова говорить о своих исследованиях. Обо всех тех часах в аспирантуре, когда она систематизировала влияние каждой комнаты на персонажей «Джейн Эйр»: сидит в библиотеке, поднимает глаза — а уже темно. Она любила ту раннюю пору, когда ещё не знала точно, что пишет, когда вот-вот должна была понять.

— Прекрасно, — говорит Джеффри. — Потому что здесь работа исследовательская. Допустим, эти тканевые обои 1845 года начинают рваться. Что вы сделаете?

— Не знаю, — признаётся Фиби. — Но буду изучать вопрос, пока не узнаю.

Джеффри смеётся.

— Почему-то я вам верю, — говорит он. — Пойдёмте?

Они поворачиваются к двери, и Фиби замечает вырезанное в дереве лицо.

— Это Данте?

— Очень рад, что вы это знаете, — говорит Джеффри.

Он проводит их через просторный внутренний двор. Рассказывает о хозяине, который построил этот дом для своей дочери Элизабет.

— В столовой можно увидеть парижскую живопись из собрания Элизабет, — говорит Джеффри. — В конце концов она вышла за французского банкира, вот он, на этой картине. Но они не поладили, и Элизабет много путешествовала по миру, собирая картины и вазы, которые вы здесь увидите повсюду.

Тут ему звонят.

— Мне нужно ответить, — говорит Джеффри. — А вы пока осмотритесь сами, а потом скажете, что думаете.

Они бродят по дому. Каждый дверной проём обрамлён затейливой деревянной резьбой. В каждом углу — золочёные музы. Над дверью в ванную вырезано лицо Цицерона. А стенки мраморной ванны такие толстые, что она похожа на гроб. Фиби проводит пальцем по раме зеркала.

— Кажется, это сусальная платина.

— Сусальная платина? — переспрашивает Гэри. — Я даже не знал, что такая бывает.

Они заходят в спальню, где продолжается собрание живописи Элизабет.

— Как вы думаете, женщина, которая собирает столько картин, — самая счастливая на свете? — спрашивает Фиби. — Или самая несчастная?

— Вопрос предполагает, что мы вообще можем быть счастливы, — говорит Гэри.

— А разве нет?

— По-моему, мы совершенно неправильно говорим о счастье. Будто это какое-то устойчивое состояние, которого мы однажды достигнем. Будто сможем там поселиться навсегда. У меня со счастьем совсем другие отношения. Оно приходит и уходит. Возникнет — и исчезает, как мыльный пузырь.

— Когда вы в последний раз были по-настоящему счастливы? — спрашивает Фиби.

— Если честно? — говорит он. — Вот сейчас.

Ей хочется спросить почему. Потому что завтра он женится? Или потому, что они вдвоём стоят в этом особняке? Фиби чувствует себя удивительно счастливой: кажется, такая близость между двумя людьми способна всё исправить. На миг она представляет, как они живут здесь вместе, бродят по коридорам, за завтраком обсуждают парижскую живопись.

— По-моему, в страсти к коллекционированию есть и что-то прекрасное, и что-то отталкивающее, — говорит она.

Коллекционировать — значит ценить что-то сильнее, чем большинство людей. Но это ещё и присваивать. Забирать вещи из мира, чтобы они принадлежали только тебе.