В приемной послышались шаги, два человека. Один звонкий, второй мелкий и топающий.

Я поднял голову.

В проходе стояла Ева, а за её руку держался мальчишка ростом ей до бедра. Рыжие вихры, серьёзное выражение лица и рюкзачок. Он задумчиво осмотрел кабинет, и на мне задержался не дольше, чем на остальной мебели.

Сразу видно, парнишка умеет расставлять приоритеты.

— Босс, только без нотаций, — Ева выставила свободную ладонь прежде чем я успел открыть рот. — Сегодня мой день с сыном, а у нас работы полно. Дома я сойду с ума, здесь хотя бы с пользой.

Я понимал, на сколько ей важны эти дни, и буквально прямо ей сказал, чтобы она не появлялась на работе. Но, какой бы она не была, видимо, ответственность за общее дело взяло свое.

— Мешать он не будет, — добавила она чуть тише. — Он спокойный.

— Весь в мать, — кивнул я с самым серьёзным лицом.

Ева прищурилась, прикидывая, комплимент это или наоборот, решила не углубляться и повела сына к своему столу.

Пареньку достались карандаши и стопка старых накладных чистой стороной вверх. Он стянул с плеч рюкзачок, разложил хозяйство и принялся рисовать. Ева уселась за телефон, и кабинет наполнился привычными звуками, шорохом бумаги и короткими звонками поставщикам.

В прошлой жизни моя корпорация держала в штаб-квартире целый детский этаж, с воспитателями, психологом и собственной охраной. Обходился он в миллионы и слыл социальным достижением. Как показал этот день, здесь ту же задачу решают бесплатно и с куда большим энтузиазмом.

Идиллия продержалась до первой посетительницы.

Девушка из модерации принесла график смен, заметила за приставным столиком художника и издала звук, который я слышал только от закипающего чайника. Спустя мгновение она уже пристроилась рядом на корточках и выясняла, кто нарисован на накладной. И, кажется, она забыла, зачем пришла.

— График, — подсказал я.

— Ой, да, простите, сеньор Виктор, — папка легла на стол, но глаз от ребёнка она так и не оторвала. — А можно мы его на минуточку заберём? У нас как раз перерыв.

Ева взглянула на сына. Сын пожал плечами с достоинством человека, которому без разницы, где заниматься делом.

Минуточка растянулась на два часа.

Отдел модерации у нас почти целиком женский. Полтора десятка барышень с утра до вечера разбирают жалобы и вычищают из ленты мошенников, похабщину и прочие радости свободной сети. Такая служба закаляет, и я искренне считал, что удивить этих сотрудниц невозможно.

Но все же, они сломались из за одного ребенка.

Шагая мимо зала, я застал картину маслом. Герой дня восседал в центре на кресле, выкрученном до упора, и принимал дары. Одна сотрудница клеила ему на рюкзак фирменные наклейки Виды, вторая подносила печенье, третья учила его рисовать кота. Остальные обступили его плотным кольцом и сюсюкали. О службе напоминали лишь погасшие мониторы.

— Перерыв давно закончился, — заметил я, остановившись на пороге.

По залу прокатился разочарованный вздох. Барышни нехотя потянулись к рабочим местам, кресло с наездником откатили к окну, угощение замаскировали отчётами. Одна задержалась.

— Сеньор Виктор, а можно он у нас посидит? Он воспитанный и совсем-совсем не мешает.

— Это у мамы надо узнавать.

— Мама велела идти к вам.

Система сдержек и противовесов в действии. Я посмотрел на виновника переполоха. Он посмотрел на меня и на всякий случай убрал печенье за спину.

— До обеда, — сдался я.

После обеда его перехватила Мария.

Хватился я её ближе к трём, когда понадобились договоры по филиалам. Владения операционного директора пустовали, телефон отвечал длинными гудками. Обнаружилась пропажа в столовой.

Гроза поставщиков и юристов резала пирог за дальним столиком. Напротив, на двух подушках, принесенных из комнаты отдыха, устроился рыжий гость и болтал ногами. Перед ним стояли стакан сока, тарелка и вазочка с конфетами, которой я здесь раньше не видел.

— Мария.

— Секунду, — она даже не обернулась. — У нас важные переговоры.

— О чём, если не секрет?

— О вишне.

Гость тем временем выковыривал ложкой ягоды и складывал их на край тарелки в ряд. Мария следила за процессом с умилением, какого я не видел у неё даже при самых удачных контрактах.

— Договоры по филиалам, — перевёл я разговор в деловое русло.

— С утра лежат у вас на столе, — она наконец повернулась. — Вы только посмотрите, какие у него ресницы.

— Обычные ресницы.

— Ой, все.

С этим она вернулась к переговорам, а я отправился искать документы, которые действительно лежали у меня на столе с самого утра.

К вечеру выяснилось, что Мария успела допустить его к главной ценности офиса, к печати «Согласовано». Ему выделили стопку черновиков, и он ставил оттиски с усердием молодого нотариуса, по два на каждый лист, чтобы наверняка. Под горячую руку попала и моя смета на гардероб. Подобной скорости визирования компания ещё не знала.

Заключительной остановкой стал рабочий зал.

Еве понадобилась подпись Игнасио под планом нагрузки, и она зашла туда вместе с сыном. Я как раз заканчивал дневной обход и наблюдал сцену от дверей.

Реакция технического отдела тянула на самостоятельное исследование. Если модераторы кинулись к ребёнку всем составом, то программисты повели себя иначе. Никто не вскочил и не полез тискать мальца. Пять пар глаз оторвались от экранов и уставились на маленького посетителя с осторожным любопытством, как на зверька незнакомой породы. Наблюдать можно, руками не трогать, резких движений не делать.

Ревизия двинулась вдоль столов.

Рубен молча снял с края прототип Вифона и переставил его на шкаф. Тео подобрал с пола провода и заправил их за системный блок. Паскаль откатился в сторону, освобождая проход.

— Инспекция, — объявил он. — Всем делать вид, что работаем.

— Мы и так работаем, — буркнул Матео.

До центрального монитора ревизор добрался последним. Там ползли строчки Паучка, счётчик обработанных страниц щёлкал, цифры росли, и мальчик замер, приоткрыв рот.

— Ему нравится, — в голосе Матео прорезалась гордость. — Я говорил, что у меня интуитивный интерфейс.

— Ему нравятся мигающие цифры, — поправил Игнасио, не отрываясь от клавиатуры. — Реакция на движение и контраст. Интерфейс здесь ни при чём, всего лишь годы эволюции, развившие в людях поразительную способность к выживанию.

Матео только фыркнул.

— Тебе нравится программа? — спросил Игнасио.

Тот кивнул.

— Она ищет странички по всей сети, — продолжил тот рабочим тоном. — Заходит на одну, находит на ней ссылки, идёт по ним дальше и всё запоминает.

— Как в прятки?

Игнасио завис. Судя по лицу, аналогия прогонялась через мозг в поисках ошибки.

— Приблизительно, — признал он с неохотой. — Если все прячутся очень плохо.

Ответ мальчика устроил. Игнасио, кажется, тоже.

На этом контакт цивилизаций завершился. Ева забрала листок и сына, разработчики выдохнули, а прототип с проводами заняли прежние места.

К восьми вечера этаж затих. Разъехались модераторы, ушли разработчики, и в кабинете остались двое: Ева за своим столом и сын на диване у стены. Малыш держался до последнего, честно дорисовывал очередной шедевр, потом свернулся калачиком и уснул прямо поверх собственных художеств. Ева укрыла его пиджаком и вернулась к платёжкам.

Тишину нарушало лишь тихое сопение с дивана да шелест перекладываемых листов. Ей нравился этот звук. Спокойный и умиротворяющий.

Вифон зажужжал около девяти.

Высветился номер. Ева удалила его из книжки давным-давно, но помнила наизусть. Такое не забудешь, как ни старайся.

Гильермо.

Если он набрал номер лично, значит, что-то случилось.

Она покосилась на спящего сына и вышла в коридор, притворив за собой дверь.

— Слушаю.

— Где ты? — голос прозвучал сухо и требовательно.

— Здравствуй, Гильермо. Чем обязана?