— Ответь мне лишь на один вопрос, — задумчиво протянул я, глядя в глаза незадачливому селянину по имени Горислав, — как это произошло?

— Ну… дык… — худощавый мужик с тронутой сединой бородой до пояса запустил в неё пятерню и почесал скрывающийся там подбородок. — Встаю я, значит, поутру, и слышу, как лошадь ржёт рядышком. Вышел, а её нет нигде. Но ржёт. А откуда ржёт — не пойму!

— То есть ты не видел, что именно случилось? — я устало потёр глаза, которые нещадно пытались ослепить отражающиеся от чистого снега солнечные лучи. После вчерашнего снегопада на голубом небе не было ни облачка. Эх, вот бы летом так же было.

Но до лета надо ещё дожить…

— Не видал, — с готовностью замотал Горислав. — А коли видал бы, то вовек бы не забыл!

— Такое забудешь, — отвернувшись от собеседника, я поглядел на крышу его сарая. Стоявшая там молоденькая лошадка выдала озадаченноё «иго-го» и поглядела вниз, где до ближайшего сугроба было метра два. Животному увиденное не понравилось, оно попятилось, и едва не свалилась с другой стороны крыши, вновь тревожно заржало.

— Да сделайте уже с ней чего-нибудь! — взмолился высунувшийся из соседней избы дед. — Всё утро животина надрывается. Голова уже болит!

— Это ты всё утро надрываешься! — тут же озлобился Горислав. — А в голове у тебя и вовсе болеть нечему.

— Сейчас я в твоей башке дыру проделаю и погляжу, может и в ней болеть нечему! — не остался в долгу старик, который для своих сплошь седых волос обладал весьма крепким телосложением. Если он ещё и достаточно подвижный, то у тщедушного Горислава шансов одержать верх в такой дуэли практически не имелось. Но это нисколько не смущало сжавшего кулаки хозяина лошади. Он рвался в бой с упрямством, достойным лучшего применения.

— А ну подь сюды, ты, пятигуз нерадивый! — кричал он под оживлённый гомон толпы. — Поглядим кто тут…

— Не поглядите, — отрезал я, охлаждая пыл спорщиков грозным рыком.

Как и всегда, это подействовало. Спорщики и другие собравшиеся поблизости ротозеи прикусили языки. Все, включая несчастную и растерянную лошадку, уставились на меня.

— Хоть кто-то из вас видел, как лошадь попала на крышу? — обводя толпу хмурым взглядом, я указал пальцем на животное.

Собравшийся люд отрицательно замотал головами. Я лишь вздохнул. И ежу было понятно, что никто из деревенских не стал бы заниматься чем-то подобным. Даже несмотря на весьма странное чувство юмора, местные животину уважали и мучить ради собственного увеселения не стали бы. А если это не люди, то кто?

Подойдя к сараю, я поморщился и с сожалением покачал головой — если на снегу и имелись какие-то следы, их все вытоптали любопытные зеваки и сам хозяин лошади.

— Как её звать-то? — спросил я у Горислава.

— Плотица, — с блаженной улыбкой ответил тот.

— Это плотва что ли? — я уставился на человека. — Ты назвал лошадь рыбой?

Деревенские захихикали, а Горислав с виноватым видом почесал затылок.

— Она в речке плескаться любит, вот и… — он поднял на меня робкий взгляд. — А что, леший, не любо ей такое имя?

— Да кому оно будет любо, — фыркнул всё ещё выглядывающий из окна дед. — У тебя и твоего отца всех кобыл так звали! Все купаться что ли любили?

— Ты варежку-то свою захлопни, Всемир, — посоветовал хозяин кобылы и недобро прищурился.

— А то что, щенок? — старик встопорщил бороду. — Что ты мне сделаешь-то?

— Если не замолчите, то я вам обоим сделаю то, чему вы точно рады не будете, — бросил я и начал увеличиваться в размерах. И пусть делал я это не для того, чтобы впечатлить спорщиков, но при виде трехметрового лешего они живо прикусили языки.

Толпа принялась восхищённо перешептываться. Я же коснулся лошадки и тихо произнёс:

— Тише, маленькая, тише, сейчас спущу тебя вниз.

Плотица недоверчиво покосилась на меня карим глазом, но, стоило моей ладони погладить её по холке, как тут же успокоилась. От неё пахло сеном, сушёными яблоками и дёгтем. Я осторожно поднял животное и под облегчённый вздох её хозяина спустил на снег. Лошадка благодарно ткнулась в мой бок носом, и поспешила отойти от ставшего для неё ловушкой сарая.

— Благодарствую, леший! — затараторил счастливый Горислав. — Век…

Я вскинул руки, призывая мужчину к молчанию, догнал Плотицу и внимательно осмотрел. На её шкуре виднелись крохотные ранки, будто от мелких коготков. Прошептав наговор, я быстро залечил их и вернулся к сараю, обойдя его вокруг пару раз.

Ничего…

— Леший? — осторожно произнёс Горислав.

Не ответив, я легко запрыгнул на крышу сарая, уже в полёте уменьшившись до обычных размеров, и тщательно осмотрел её. Только следы копыт и всё. Разве что на белом снегу алыми бутончиками выделялось несколько капель лошадиной крови. Но это не давало мне никаких зацепок. Особого запаха тоже не было. Одна лишь морозная свежесть.

— Люди, — обратился я к собравшимся. — У кого-то беды дома случались?

— У меня! — тут же выпалил Горислав.

— Да у тебя всё не то и не так! — заворчал Всемир, но, поймав мой суровый взгляд, благоразумно умолк. Всё же седая голова предполагала какую-никакую, но мудрость. По крайней мере, у некоторых.

— Что ещё у тебя стряслось? — я подошёл ближе к Гориславу.

— Плотице кто-то давеча всю гриву спутал, — пожаловался тот.

— А у меня горшок с похлёбкой ночью перевернулся! — подключился Всемир.

— Сам небось сожрал и забыл, — буркнул Горислав, но уже не слишком зло, на что собеседник ответил ему гримасой.

К нам подошла женщина с ребенком на руках. Мелкий паренёк задумчиво жевал большой палец варежки и таращился на меня во все глаза. Судя по возрасту, говорить он ещё не умел, а вот его матушка оказалась весьма словоохотливой.

— У меня кур перепугал кто-то, — доверительно сообщила она. — Нестись перестали. А ещё ночью кто-то постоянно волосы то заплетает, то расплетает.

— Ночью, как всё стихнет, в моей избе кто-то по углам скребёт! — подхватил молодой мужчина, и стоявшая за его спиной девушка согласно закивала.

— А мне белье чистое сажей перепачкали! — дородная женщина скрестила руки на груди. — Думала, сорванцы мои…

— Это не мы! — в один голос выдали сорванцы — четверо похожих на неё мальчишек разного возраста, самому старшему из которых было не больше двенадцати.

Женщина с сомнением поглядела на них и вновь обратилась ко мне:

— Не они, выходит?

— Не они, — подтвердил я.

— А влетело нам! — пожаловались сорванцы.

— Цыц! — стоило матери цыкнуть, как ребятишек словно ветром сдуло.

На их место пришла старушка.

— Пряжу мою ночами узлами вяжут, — негромко произнесла она. — Вот только не знаю кто. Не дед же… Тот только храпеть и умеет.

Следом за старушкой подтянулись и остальные. В большинстве своём жалобы оказались схожими и тянули на мелкое хулиганство. Продолжалось всё это безобразие с конца осени. Жители думали, что пакостят им соседи, отчего все успели ещё и переругаться. Выслушав каждого, я пришёл к выводу, что в деревне проказничает какая-то нечисть. Больше некому.

Но какая?

Память леса молчала, так что тут мне требовался совет знатока или кого-то сведущего в потусторонних обитателях деревень и городов. Заверив обеспокоенных селян, что вернусь на закате, я отправился домой, где царила подозрительная тишина. Забава обратилась птицей и упорхала в Валдайский лес, Ягишна отправилась гулять, а за ней увязались не только Пирожок и Ганя, но и Дуся. Так что на кухонном подоконнике сидели только Кузьмич и Васька. Они тихо-мирно попивали травяной отвар, молчали и меланхолично наблюдали, как медленно кружатся за окном крупные снежинки. Стоило мне присесть рядом на лавку, как домовой тут же протянул мне кружку с ароматным напитком.

— Спасибо, — поблагодарил я, с наслаждением вдыхая аромат трав, которого мне так не хватало зимой. Среди них доминировала душица. А ещё из кружки пахло липой.