- Василек!

Отец встал, на его глаза навернулись слезы. Он попытался было расцеловать дочь, но та отстранилась, вынув из мусорного ведра переполненный пакет и расправив на его месте освобожденный только что из-под продуктов.

- Ой, бать, ну ты же знаешь, не люблю я этих телячьих нежностей. Да-да, пусть считается, что я хорошая дочь. Легко быть хорошей дочерью с хорошей работой, в моем случае, подработкой. Вот. Все. Это тоже мой вклад в общесемейные траты. Ой блин, что-то устала я.

И Василиса тоже села на табуретку, напротив отца. Тот расплылся в широкой улыбке, и с минуту он просто сидел и не мог налюбоваться на своего Василька. Потом вдруг, будто что-то вспомнив, резко посерьезнел.

- Василек! А можно я спрошу, а ты не обидишься. Не захочешь, не отвечай.

- Ну? – смутилась Василиса.

- Мне завтра автобус на смену выводить, я с утра машинку поставил комбинезон стирать. Ну и по мелочам все собрал вместе с комбинезоном. Ну и джинсы взял, которые ты в ведре оставила…

- Бли-и-ин! – хлопнула себя по лбу Василиса, мгновенно становясь пунцовой, как вареный рак, - Забыла!

- Василек, у тебя все нормально? Может к врачу обратиться?

- Все нормально, бать, не надо к врачу.

Голос Василисы немного подрагивал, но изо всех членов своей семьи именно с отцом она чувствовала себя наиболее свободно.

- Мама видела?

- Нет, я сунул в машинку с другими вещами и постирал. Хотел сперва у тебя спросить.

- Вот спасибо. Не говори маме.

Василиса встала и сама поцеловала отца в щеку.

- Все нормально, бать, врач не нужен. Это не моча.

- А что? – удивился отец.

- Ну бать, не вгоняй меня в краску, - расплылась в смущенной улыбке Василиса, - Яйца курицу не учат.

Василиса опять села на табуретку и с улыбкой наблюдала, как лицо отца озарилось догадкой.

- Василе-е-е-ек! Это кто же так тебя… ну то есть кто так, чтобы ты… джинсы насквозь мокрые… Так, стоп, а почему в джинсах?

- Ой, батя, не спрашивай. Так получилось.

- Слушай, Василек, - отец вдруг опять резко посерьезнел, - Я не хочу тебе чего-то говорить, и матери тоже обещаю не говорить, ты тут умнее всех нас вместе взятых… это без иронии, это констатация… И лучше всех знаешь, что делаешь. Но у тебя точно все в порядке? Во всех смыслах все в порядке?

- Ай, батя, не знаю даже что тебе и сказать, - так же серьезно ответила Василиса, - Вот как ты думаешь, каково мне было, когда вот такое с джинсами случилось?

- Думаю, что мало какая баба тебе не позавидует. Про мужиков вообще не говорю, - усмехнулся отец.

- Вот то-то и оно, бать. А это же не хорошо, когда так хорошо. Потому что захочется еще. А потом очень захочется еще. Так недалеко и…

- Василек… прости, это не медикаментозно? Не обижайся.

- Да нет, бать, не думай об этой мерзости. Самым обычным естественным путем, с самым обычным мужчиной… хотя нет, необычным… и в том-то все и дело, что необычным…

Василиса прервалась и отрешенно уставилась куда-то в пространство. Отец задумчиво смотрел на нее, не нарушая тишины.

- Ну ладно, бать, - очнулась наконец Василиса от своих раздумий, - Ты вот сказал, что я могу не отвечать, давай пока на этом закончим. Дай я сначала в себе разберусь по нормальному, а потом будешь меня спрашивать. О’кей?

- О’кей, Василек.

- Ну вот и хорошо. Накрой, что ли, на ужин, а я пойду посмотрю, как там Илюха с алгеброй справляется, и домучил ли Темка, наконец, «Дубровского».

Василиса вышла из кухни, и, не дойдя до своей и братьев комнат, остановилась в узком коридоре. Перед глазами мелькнул седой Владимир Андреевич. Да, блин! Это совсем нехорошо, когда ей было так хорошо, как вчера. Особенно если учесть все сопутствующие обстоятельства. Это только батя думает, что она все знает, что делать. А сама она была в этом вообще не уверена.

…

Маша Миронова сидела на скамье спортивного самолета, ожидая команды. Она была одета в перепоясанный обвязкой комбинезон, сзади спину грел рюкзак с парашютом. Напротив, на скамье сидел ее Виктор – майор вооруженных сил Российской Федерации, ветеран второй Чеченской войны, кавалер Ордена Мужества, получивший высокую награду из рук самого легендарного генерал-полковника Геннадия Николаевича Трошева. Сейчас, правда, Виктор был не в форме и без наград, а в таком же спортивном комбинезоне с парашютом. Они с Машей только что поженились, и у них был медовый месяц. А прыжок с парашютом – это была Машина мечта, в которой он не мог ей отказать. Позади уже было несколько тренировочных прыжков с инструктором, и даже прыжок с ним самим, и вот теперь Маша уговорила своего самого дорогого, самого любимого и надежного рыцаря без страха и упрека разрешить ей прыгнуть самой, чтобы во всей мере насладиться высотой, невесомостью и чувством полета.

С Виктором Маша познакомилась совершенно случайно. В Музыкальном театре Станиславского и Немировича-Данченко. На «Руслане и Людмиле». Маша, выпускница МГПИ, совсем перед ее выпуском переименованного в МПГУ, закончившая филологический факультет с красным дипломом, к тому времени уже несколько лет преподавала русский и литературу в московской школе. Ей было за тридцать, но она оставалась не замужем. При том, что Маша была и красивой, и активной, и начитанной и эрудированной, и мужским вниманием никогда не была обделена, личная жизнь как-то не складывалась. Но она не унывала. Тридцать лет – это еще не возраст, и она не теряла надежды со временем встретить свой идеал – рыцаря без страха и упрека. В ее классе был очень активный родительский комитет, группа мам постоянно водила детей то в театры, то в музеи, то на выставки. А в тот день был музыкальный театр Станиславского. Они как раз недавно проходили «Руслана и Людмилу» по программе, и опера Глинки была как нельзя кстати. В антракте Маша, ну то есть в тот момент конечно не Маша, а классная руководительница 5 «Б» Мария Александровна Миронова, медленно прохаживалась по полукруглому фойе театра, обсуждая классные дела с двумя мамами ее учеников… и вдруг застыла в оцепенении. Навстречу шел он! Человек, в существование которого она, если серьезно, не верила, и всегда, когда о нем вспоминала, вспоминала с иронией. Да и вообще все это относилось ко времени ее детства и ранней юности, когда она была еще девочкой, да, активной пионеркой и комсомолкой, но все-таки наивной девочкой, с чистыми детскими мечтами и фантазиями. Все это сошло «на нет» лет двенадцать назад, после трагической гибели ее подруги в автокатастрофе на горном серпантине в Крыму. С тех пор она как-то разошлась со старыми подругами, и вообще старалась не вспоминать связанные с ними истории, в том числе и его, которого про себя с иронией называла «белогвардейцем». За последние двенадцать лет она о нем и думать забыла. И вдруг…

Он шел ей навстречу по фойе театра Станиславского в группе каких-то мужчин и женщин с детьми. В парадном мундире со сверкающими пуговицами, Орденом Мужества и несколькими медалями на груди, с майорскими погонами на плечах, триколорной нашивкой на рукаве и фуражкой с двуглавым орлом на кокарде – точь-в-точь каким она впервые увидела его лет семнадцать назад в зеркале в том странном доме в пионерлагере. У Маши перехватило дыхание. Она застыла в оцепенении, не в силах оторвать взгляд от идущего прямо на нее молодого офицера. Офицер поравнялся с ней и остановился, а его компания прошла мимо. Мамы из Машиного класса о чем-то оживленно разговаривали и не обратили на офицера внимания. Офицер присел на корточки и поднял с пола выпавшую из Машиных рук программку.

- Девушка, простите… Вы уронили, - приятным баритоном проговорил он, любезно подавая ее Маше.

- А… да-да… спасибо…

Маша растерянно взяла программку из его рук, но пальцы, не слушались ее, и брошюра снова спланировала на пол.

- Девушка, вы опять уронили, - проговорил офицер, снова поднял программку с пола и подал ее Маше.

- Ой… да… простите…

- Извините… но Вы меня так смущаете, - улыбаясь и немного покраснев, проговорил офицер, - Разрешите представиться. Виктор. А Вы?