Слышала, как Ольга Борисовна разговаривала с вредной старухой. Убеждала держать язык за зубами, мол, научится Виталия, молодая ещё, но той хоть кол на голове теши.

Грех, грех, грех…

Брюки – грех. А как в ледяной ветер от реки в юбках расхаживать? Я в будущем детей хотела, а не хронический цистит.

Любой взгляд, брошенный на рандомного мужчину – грех. Блудила в мыслях, выходит, а это всё равно, что наяву. Особенно часто с нашим завхозом. Для своих шестидесяти семи лет и инфаркта в прошлом он просто секс-символом, любой фитнес-модели фору даст, да-да.

Что говорить про Захара, не грех – грешище глубиной с Марианскую впадину.

Интересно, как детей зачинать, если мысль о процессе приравнивается к смертному греху?..

Одним словом, не складывалось у меня со старообрядчеством. Совсем не складывалось.

Захару же было важно, чтобы сложилось. Я знала это, понимала, пусть он ни разу не сказал, не настоял, и из-за моих конфликтов с чокнутой бабкой переживал. Наверняка и из-за настоятеля.

Сейчас же Захар получил благословение в епархии у самого архиерея на брак со мной и на таинство венчания.

Выходило – в обход местного настоятеля.

Я считала это хитростью. Ольга Борисовна философски изрекла, смиренно опустив глаза: «На всё воля божья».

Захар же никак не комментировал свой стратегический ход. Пошёл против течения и справился, как тогда, в реке, выдернув заодно и меня.

А я что? Кто я, чтобы спорить с богом… не собиралась я спорить.

Я замуж собиралась.

Церковь можно не посещать. Достаточно дома читать несколько основных молитв, которые я выучила и прониклась, легче на сердце становилось.

Мы целовались долго. В этот раз я оторвалась первой, потому что школа не место для подобных проявлений. Мои второклашки ушли, но в любой момент в кабинет мог зайти кто угодно. Стыда не оберёшься.

Нет-нет-нет. Руссо педагого, облико морале.

Вышла на крыльцо школы, поминутно с кем-то здороваясь или прощаясь. Оставшаяся у школы малышня, не только мои ученики, но и многие другие, обступили меня, кто с обнимашками, кто с вопросами, будет ли на каникулах работать мой «литературный» кружок.

Я читала детям вслух, потом мы обсуждали прочитанное, такое элементарное занятие оказалось востребованным детьми, и мы с методистом решили открыть дополнительное занятие.

Заодно и мне часы прибавились, небольшая, но прибавка к зарплате. И вообще, приятно быть важной и нужной для самых чистых созданий, детей.

Захар подошёл чуть позже, задержался в классе, убираясь.

– Пап, я пойду сам, – сразу же подскочил Лёша, ставя в известность, не отпрашиваясь. – Настю провожу, и сразу домой. Я обещал, – заявил твёрдо.

– Раз обещал, нужно выполнять, – посмотрел внимательно на сына. – Но смотри у меня, – строго погрозил пальцем, молчаливо наставляя, чтобы не попал ни в какую историю.

Заодно удостоверился, что одет Лёша по погоде, не потерял в школе шарф, шапку, носки, не забыл натянуть тёплые штаны поверх школьных брюк, что делал регулярно. Увлечётся очередным проектом, забывает.

Зачем человеку шапка, когда в планах срочное покорение Эвереста, постройка двухэтажной резной избушки для кролика Капы и оседлать дракона.

Лёша побежал в сторону стоявшей в стороне Насти. Валера Семёнов с тоской посмотрел вслед парочке, покосился на всевидящего дедушку и понуро поплёлся в сторону дома. История с плотом мальчишке аукалась по сей день, одного его теперь отпустят не раньше средней школы.

Захар перехватил корзину с дарами осени, пошёл в сторону Нивы, показывая рукой, чтобы я следовала за ним. Я зябко поёжилась, дёрнула у шеи молнию пуховика, огляделась.

На улице лишь конец октября, а лужи уже покрыты льдом, на обочинах лежит снег, который, похоже, и не собирается таять, утром же деревья окутывал иней.

Праздник осени – снег. Восьмое марта – снег.

Рядом со мной остановился УАЗик с красным крестом на боку, из окна высунулась местный фельдшер Надежда, мама моего ученика, жена Митрофана. Поинтересовалась успехами Кирилла, есть ли домашнее задание на каникулы, или можно с чистой совестью отдыхать – конечно, отдыхать. И пригласила в гости нас с Захаром.

Я с радостью согласилась, во-первых, Захар дружил с Гучковыми – лёка аж хотела женить крестника на его дочери, – во-вторых, Надежда, как и я, приезжая, не староверка, может статься, даст пару советов, как прижиться в их сообществе… С бабкой ненормальной как справиться.

Дома я разобрала корзину, открыла холодильник, который больше не пугал пустыми полками, напротив, в нём всё чаще не хватало места. Ольга Борисовна старалась со своими передачками, будто я в подвале держу парочку взводов вечно голодных срочников. Лиза с уроками кулинарии, увы, совершенно бесполезными.

Надо ж было уродиться настолько безрукой… кошмар!

Захар стойко поглощал мои эксперименты, даже то, что я опасалась есть. Искренне хвалил, виртуозно делая вид, что страшно вкусно. Парочку раз я велась, ровно до момента, пока не брала в рот собственное… творение.

– Ты просто не представляешь, какую гадость готовила Лиза лет в девять, её первые сырники нанесли мне неизгладимую психологическую травму, – утешал он порой, с мягкой улыбкой, оставляя на губах лёгкий поцелуй.

– В девять… мне-то почти двадцать один, – отвечала я тоном, будто пенсионный фонд уже ставит мне прогулы.

– У неё было почти двадцать лет, чтобы научиться. К сорока и ты научишься, – уверенно заявлял он.

– Хорошо бы, – вздыхала я в ответ.

Я училась принимать образ жизни Захара. Он есть то, что я готовлю.

К вечеру мы отправились в гости к Гучковым. Я страшно волновалась, это был наш первый выход в свет в качестве пары, пусть уже все Кандалы перестали удивляться нашему союзу и шушукаться за спинами.

Прав был Захар, когда утверждал, что люди поговорят и перестанут. Осень не успела подойти к завершению, а жителей перестала интересовать моя скромная персона. Живёт учительница и живёт.

Сирота или нет – неважно. Вроде как замуж выходит, за старовера или буддиста – без разницы.

Сейчас другие новости актуальны.

Какая-то Кушнарёва Акулина сбежала с мирским горожанином, что невиданное дело для их семьи.

Визит в Кандалы генерала Калугина. Кто этот генерал, мне было неизвестно, но люди гудели, вспоминали какого-то Ермолина, стрельбу средь бела дня и младшего брата этого генерала, ещё более бедового.

Запашная, говорили, собирается открыть пункт «Озона», а всё та же жена Степана грозится его подпалить.

Чесать языками и чесать. Не до меня местным сплетникам стало.

У Гучковых мы были долго, засиделись до позднего вечера. Дети уже отправились спать, а мы всё не могли разойтись. Неловкость моя из-за разницы в возрасте постепенно испарялась, я не стала чувствовать себя равной – всё-таки мне двадцать лет, а хозяину дома около сорока, для друзей-приятелей огромная разница, – но изначальная сжатость испарилась, как ни бывало.

Или пара рюмок наливки так повлияли, больше пить не стала. Не очень-то вкусно и последствия купания в декоративном прудике свежи в памяти.

– Видел тебя в церкви, Вита. Нравится? – спросил Митрофан, внимательно глядя на меня.

– В церкви да, настоятель – нет, – ответила я, на ходу сообразив, что не стоило так отвечать, отчего густо покраснела.

– Строг отец Киприан, – спокойно ответил Митрофан, словно комплимент настоятелю сделал. – Ты не на него смотри, в душу свою.

– Когда в душу смотреть, если как бабку вижу, душа в пятки проваливается, – буркнула я.

Вдруг я бы и привыкла, может мне даже понравилось бы, только времени на подобную роскошь нет.

Сразу, с порога: грех, грех, грех.

Не такая юбка, кофта не того фасона, платок не так повязан, расцветка неподходящая: грех, грех, грех.

Не в той религии двадцать годков прожила: грех, грех, грех.

Посты не держала: грех, грех, грех.

С детьми на сцене выступает: грех, грех, грех.

На мужчину смотрит горящим взглядом: грех, грех, грех.