– Да ты… да я… да… – начал заводиться Филипп. – Куда я пойду, а Вита?! – завопил он.

– Ничего с твоей Витой не случится за пять минут, а у меня этот… как его… домкрат сломался! Видишь, и меня заразил потерей памяти, а я ещё молодая, между прочим, болячки такие цеплять. Пойдём, – дёрнула Фила за руку, пока я стояла, открыв рот в полном… недоумении.

Как учитель и лицо официальное, другими словами выразить мысль не имела права, но уверена, любой поймёт, что на самом деле я думала и чувствовала.

– Фонарик-то девушке оставь, чучелко, – пропела Лиза, вырвала агрегат из рук Фила, всучила его мне со словами: – Держи крепко, свети вверх, не выключай. Поняла меня? И не двигайся! Стоять ровно, фонарик не выпускать из рук, не выключать. Стоять. Не выпускать. Не выключать.

И с этими словами утащила моего парня спасать домкрат…

Кажется, из трагедии Шекспира я очутилась в третьесортном ужастике, где главная героиня зачем-то идёт в лес, точно зная, что там убивают людей.

Стояла в положении, в котором меня оставила Лиза долго, минуты три, а то и все пять. От напряжения затекли руки, ноги, шея, мышцы на ягодицах. Вся я целиком, от пяток до макушки.

Обернулась вокруг своей оси, освещая окрестности. По кругу один лес, не то, чтобы я ожидала увидеть парк, но…

Не просто лес, чащоба непроходимая. Замерла, выхватив взглядом сверкающую паутину, в которой мирно покачивался паук, поджидая добычу, сверху застыла капелька росы, переливаясь прозрачно-голубыми гранями.

Недалеко зашуршало, хрустнула ветка, вторая, шелест стремительно приближался, поднимая во мне животный ужас.

Я резко обернулась, светя фонариком по веткам и деревьям, которые наступали со всех сторон. Огляделась ещё раз и ещё, пытаясь разглядеть то, что движется на меня. Вокруг меня, надо мной и подо мной, везде.

– А-а-а… – начала было я визжать, как явно мужская, немного шершавая, жёсткая ладонь зажала мне рот.

От испуга я выронила фонарик, который упал с глухим звуком, осветив мои ноги в кроссовках и траву, покрытую хвоей, на которой я стояла.

– Т-с-с-с, не ори, половину лагеря на уши поставишь, – услышала я глухой голос Захара. – Ну? – мягко проворчал он, слушая мои всхлипывания, который точно перешли бы в отчаянный вой, если бы не ладонь на моих губах. – Всё, всё хорошо. Видишь, совсем не страшно. Обычный лес, никаких леших, вурдалаков и русалок, почти как Сокольники. Была в Сокольниках?

– Нет, – промычала я. – Где это? – продолжила мычать в мужскую ладонь, пахнущую костром.

– В Москве. Побываешь, – заявил он уверенно, отнимая руку от моего лица.

Сразу стало зябко, как-то неуютно, будто из-под пухового одеяла спросонья выдернули.

Свет фонарика лился на ноги, сверху светили лишь звёзды, но я почему-то видела все оттенки тёмных глаз Захара, каждую мимическую морщинку, каждую эмоцию, прочитать которые я была не в силах, зато пила их, как родниковую воду посреди пустыни, с жадностью.

Видела, как глаза нервно сощурились, дрогнув пушистыми ресницами, губы напряжённо сжались, ноздри раздулись, будто в раздражении, а потом моё лицо окутало тёплое дыхание, пахнущее таёжными травами и чем-то остро-терпким, перемешанным со свежестью ветра над речной гладью.

Мужские губы оказались близко-близко от моего лица, замерли на бесконечно долгую секунду, и сразу же обрушились на мои, сметая преграды, свои ли, мои – неизвестно.

От напора в первые секунды я растерялась. От мужского запаха, вкуса, всего, что сбивало с мыслей и, тем более, с ног, но сразу же начала отвечать, чувствуя, что ведут меня инстинкты, внезапно проснувшиеся во мне.

Такие яркие, живые, ясные, настолько очевидные, что не понять их, не послушать, не идти за ними было попросту невозможно.

Они – часть меня. Захар – моя часть.

Неотъемлемая. Необходимая. Обязательная. Несущие меня на волнах эйфории в неведомые дали, небытие, беспамятство… а что будет потом, после… неважно.

*To be, or not to be – перевод: Быть или не быть, первая строка трагедии Уильяма Шекспира «Гамлет», чаще всего цитируется с продолжением: «Быть или не быть — вот в чём вопрос»

Глава 19

– Что… что вы делаете? – пришла я в себя через несколько долгих минут, когда губы Захара оторвались от моих, и я смогла соображать хотя бы немного.

– «Ты», – поправил он. – Мы только что целовались, правильней сказать, я целовал тебя, – то ли ухмыльнулся, то ли смутился. – Напоминаю, мы давно перешли на «ты», во всяком случае, в неофициальной обстановке, сейчас тем более выкать неуместно.

– Хорошо, что ты делаешь? – прошептала я, пытаясь приосаниться.

Получалось плохо.

Два поцелуя в один день с разными мужчинами – это слишком даже для выпускницы детского дома, которая видела больше, чем об этом принято говорить.

Лично меня сомнительный опыт подружек обошёл стороной, но это не значит, что я жила в мире розовых пони. Ничего подобного!

– Целовал тебя. Предвосхищая вопрос «зачем», отвечаю: потому что захотел и не смог сдержаться. Прости. А вот что ты здесь делаешь?

Показалось, что Захар намеренно перевёл разговор, чему я обрадовалась. Обсуждать дальше наши отношения, вернее, поцелуй я не могла. Голова шла кругом, поджилки тряслись до сих пор, дыхание толком не выровнялось. Меня будто в центрифугу засунули, выжали, высушили, стряхнули и на холодный ветер повесили, зацепив на парочку прищепок.

– Филипп привёл сюда, то есть не сюда конкретно, а вообще, в лес. Сказал, что хочет показать что-то красивое, и повёл.

– Ночью, в тайге, что-то красивое? – с сомнением переспросил Захар.

– Да… что-то… потрясающее.

– Ты погляди какое самомнение, – ухмыльнулся он в ответ. – Ладно, возвращаемся в лагерь, – с этими словами резко нагнулся, поднял фонарик, обхватил моё запястье и повёл за собой.

Почти сразу, свернув всего пару раз, пройдя мимо высокой, раскидистой ели, нижние лапы которой напоминали огромный шалаш, увидели свет фонаря над столом лагеря.

Так быстро? Мы же долго с Филиппом шли. Или мне показалось?.. Или он водил меня кругами?

– Ты со всеми ходишь в лес, кто позовёт, или для Фила исключение сделала? – прошептал Захар, подтянув меня к столу – ноги у меня были ватные, с трудом шевелились. – Родители тебе не говорили, что не стоит бездумно доверять людям? Прости… – мгновенно осёкся он.

– Не говорили, – буркнула я. – Ничего страшного.

– Со скольки лет ты жила в детском доме? – спросил Захар, наливая чай из термоса в два одноразовых стаканчика.

Меня всё ещё заметно трясло, согреться точно не помешало бы.

– С пяти.

– Почему тебя не забрали родные? – внимательно посмотрел на меня, словно искал ответ во мне самой.

Я неопределённо пожала плечами. Откуда я знаю, почему. Не хотели, вот и не забрали.

Вообще-то, может и хорошо, что не забрали… Обида во мне жила, как и боль от предательства – всё-таки я родная племянница Романа, внучка Зинаиды Макаровны, нечестно было бросать меня на попечение государства, просто нечестно!

Но здравый смысл и собственный опыт говорили, что детский дом – не самое большое зло. Иногда семья в тысячу раз хуже.

Однажды меня и ещё одну девочку из моей группы, нам тогда было по десять-одиннадцать лет, взяли под опеку. Я не ждала, не надеялась, даже в тайне не мечтала ни о чём подобном. Настолько взрослых детей берут очень редко, и шанс, что выбор падёт на совершенно обычную меня, был почти равен нулю.

Но чудо случилось. Нас забрали.

Первое время я не верила своему счастью. Отныне у меня была семья, своя собственная. Была мама, папа, сёстры, братья и куча других родственников. Естественно, я никак не могла считать опекунов своими родителями, в десять лет всё отлично понимаешь, отдашь отчёт в происходящем, однако в душе что-то радостно скребло, щекотало, порхало, напевало, что отныне я не одна…

Я – часть семьи.

Радость была недолгой. Через несколько недель адаптации, когда нас почти не трогали, давали привыкнуть к новому месту, окружению, я поняла, что всё совсем не так, как рисуется в воображении лишённых родительской ласки детей.